Он не может закончить фразу без слёз. Лайла крепко сжимает десертную вилку. Гэри смотрит в стол. Фиби вдруг становится тревожно за Джима — так она тревожилась, когда с докладом выступал неподготовленный студент. Джим закусывает край кулака, чтобы не расплакаться, и каждый раз, когда, кажется, уже готов заговорить, снова плачет. Наконец отец Гэри встаёт, начинает хлопать и говорит: «Мы с тобой, Джим». Тут хлопать начинают все, все встают, и Джим от этого смеётся и плачет одновременно. Наконец он берёт себя в руки и договаривает.

— Я знаю, что не должен стоять здесь и говорить о своей сестре, — говорит он. — Но я не знаю, как иначе говорить о Гэри. Мне никогда не доводилось встречать такой любви, какую Гэри все эти годы дарил мне и моей сестре. Я никогда не видел, чтобы человек переносил такую боль с таким достоинством. И вдобавок он ещё находит время отвечать на все ваши вопросы о том, нормального ли цвета ваше дерьмо…

Все смеются. Лайла краснеет. Джус отпивает вино Джима.

— Он ведь даже уточняющие вопросы задаёт, — говорит Джим. — «Вы бы сказали, что оно скорее лиловое? Или бордовое?»

Гости смеются ещё громче.

— Гэри — лучший. Мы все любим Гэри. Все любят Гэри. Гэри хорош. Но знаете, в чём он плох? В помощи другу с девушками, — говорит Джим. Смотрит на выставленную картину. — Потому что в тот день в галерее я думал, что за Лайлой ухаживаю я.

Гости смеются. Для них всё это шутка — но Лайла замирает. Кажется, Лайла понимает, что это не шутка.

— Я подумал: кто эта обворожительная женщина? Потому что уж это мы о Лайле знаем точно: она обворожительна. Такая яркая. Столько идей. Более взыскательного человека я не знаю, понимаете? Лайла точно знает, чего хочет. Вы только посмотрите вокруг — посмотрите на цветы на столах, на то, как всё потрясающе.

Гремит первый залп фейерверка. За спиной Джима распускается огромная красная вспышка, но Лайла её не видит. Она заворожена словами Джима.

— Слышите этот фейерверк? — говорит Джим, и гости смеются. — Кто ещё устроил бы фейерверк? Кто ещё сумел бы всё это организовать? Кто ещё попросил бы нас приехать на целую неделю?

— На шесть дней, Джим, — поправляет Лайла, и гости снова смеются.

— Не считая дороги, — говорит Джим.

Они хороши вместе. Комический дуэт.

— Видите? Лайла смелая — боже, как же мне это нравится. В этом её великий дар. Вот почему жизнь с ней будет такой весёлой. Куда больше той, о какой остальные смеют мечтать для себя. И я так благодарен за то, что после очень тёмного времени меня позвали сюда, дали возможность стать частью этой мечты, сыграть свою маленькую роль, побыть всем вместе. Именно этого мне не хватало больше всего.

Ещё один залп. Джим умолкает, словно ждёт, пока огни догорят в небе. Потом поднимает бокал. Все растроганы, и Фиби чувствует то же самое.

— За Лайлу и моего брата Гэри, — говорит Джим.

У Гэри красные от слёз глаза. Все аплодируют, Гэри встаёт обнять Джима. Джус успевает ещё раз глотнуть его вина, прежде чем он возвращается на место рядом с Фиби.

— Вы будете доедать своё филе? — спрашивает Джим.

— Нет, — говорит Фиби.

Лайла молча смотрит, как Джим доедает филе.

— Это было так замечательно! — говорят Сьюз и Нэт, а вдали гремит ещё один залп.

Фиби смотрит на Лайлу. Показывает на свои зубы.

— Ой, — говорит Лайла. — Извините.

— Джим что, серьёзно клеился ко мне во время речи шафера? — спрашивает Лайла, едва они входят в туалет. — Ну почему он такой?

— Потому что любит тебя, — выпаливает Фиби.

— Не любит он меня. С тех пор как мы познакомились, у него было девушек пятнадцать, — говорит Лайла. — Он никого не любит.

— Это неправда, и ты знаешь. Джим вообще-то очень неплохой человек.

Лайла поворачивается к зеркалу.

— Господи, почему у меня всё время еда застревает в одном и том же месте, — говорит она. В этом тоже виновата мать. Зубам тесно у неё во рту. Слишком большие, белые, блестящие. Она ковыряет в зубах, и жест такой знакомый, что Фиби кажется, будто они снова в «Бурных двадцатых» и разговаривают в первый раз.

— Ну, в речи шафера такого просто не говорят, — говорит Лайла. — Он никогда не понимает, что уместно. Как дикий какой-то.

— Но разве не это тебе в нём нравится? — спрашивает Фиби.

— Ты о чём?

— Что он говорит как есть. Что не даёт тебе нести чушь.

— Чушь? Какую чушь?

— Я о том, что он говорит тебе правду. Глупо пошутит про мамин портрет — и ты смеёшься.

Лайла поворачивается к Фиби.

— Если он меня любит, зачем тогда к тебе клеится?

— Потому что завтра ты выходишь замуж! — говорит Фиби. — Я его запасной вариант. Утешительный трах.

— Подожди, ты собираешься трахнуться с Джимом?

— Вероятность довольно велика, да.

— Значит, между вами и правда что-то происходит? А я всё говорила Гэри, что не могу себе этого представить.

— Почему? — спрашивает Фиби.

— Ну, ты вообще не в его вкусе.

— В каком смысле?

— Ты просто очень умная. Это ужасно мило. Но ты же не из группы поддержки, понимаешь? Ты немножко… ну, суицидальная.

Фиби поражает, как буднично она это говорит. Словно быть суицидальной — ничего особенного. Приехать сюда, чтобы умереть. Словно это просто ещё одна милая странность Фиби.

— Да. А тебе хоть раз было интересно, почему я хотела умереть? — спрашивает Фиби. — Ты хоть однажды спросила: «Слушай, что случилось?»

— Ну, я не хотела лезть в душу.

— Нет, — говорит Фиби. — Ты просто хотела говорить сама. Тебе неинтересно, что я могу сказать.

— Неправда, — говорит Лайла. — Я буквально попросила тебя выступить с речью на моей свадьбе.

— Да, а потом отменила.

— У меня правда нет времени ссориться, — говорит Лайла. — Это мой репетиционный ужин.

Значит, возможно, подругами они не станут. Возможно, всё вернулось к началу: Лайла одержима тем, чтобы ничто не испортило её идеальную свадьбу, а Фиби всё время вот-вот её испортит. Возможно, никакой дружбы и правда не существует — как Фиби и думала дома, в самые тёмные ночи.

Но Фиби не может позволить себе в это окончательно поверить. Вернее, наверное, сказать, что дружить просто трудно. Для этого нужна безоговорочная честность. Та открытость, которую Фиби впервые в жизни почувствовала в вечер приезда в отель, когда была так свободна, ничем не обременена. Так готова покинуть этот мир. Но теперь она уже не свободна: она участница этой свадьбы, и обязанность быть хорошей подругой уже начала её менять. Она чувствует, как ей хочется что-то скрывать от Лайлы. Растить тайные чувства в тёмном уголке сознания — ведь полная честность ужасает. Кажется, она способна всё разрушить. И, может, именно это Патриша имела в виду, когда говорила о том, как спасти себя. Это имела в виду Женщина по сексу, сказав, что Фиби всю оставшуюся жизнь придётся «сверяться с собой». Смотреть в зеркало и снова и снова спрашивать: честна ли я сейчас?

— Можно я тебе кое в чём честно признаюсь? — спрашивает Фиби.

Фиби не хочет быть как Мия. Не хочет делать вид, будто её чувство к Гэри — не что-то настоящее, что растёт между ними. Но она не знает, что сейчас значит быть честной. Рассказать невесте о своих чувствах к жениху — это верх эгоизма или благородства? Она не знает. Единственное, что приходит ей в голову, — пусть решит невеста.

— А когда ты вообще сдерживалась? — спрашивает Лайла. — Разве это не твоя фишка?

— Разве?

— Когда мы впервые встретились, ты сказала, что хочешь покончить с собой.

Фиби кивает. Невероятно, что она могла сказать такое совершенно незнакомому человеку, но теперь она ясно видит: это был жест отчаяния.

— Прости, что я так с тобой поступила, — говорит Фиби.

— Всё нормально, — говорит Лайла. — Но после речи Джима я сейчас больше никакой честности не вынесу. Мне правда просто нужно, чтобы вечер прошёл гладко. И зубная нить.

— Но я думала, ты хочешь перестать притворяться.