— Фиби! — кричит Лайла, входя.

— Господи, — говорит Фиби, так резко выпрямляясь, что вода выплёскивается через край. Она раскраснелась от горячей воды и жара оттого, что её застали. Но Лайла замечает только мокрый телефон на полу.

— Положи в сухой рис, и всё будет нормально, — говорит Лайла. — Уверена, Полин может принести с кухни. Хочешь, позвоню?

— Нет, — говорит Фиби.

Телефон Фиби не беспокоит. Куда больше беспокоит, как Лайла сюда попала. Но Лайла просто начинает говорить.

— Господи, не понимаю, как Гэри вообще может быть родственником Марлы, — говорит Лайла. — Ты видела, что она сегодня вытворяла? Честное слово, эта история с «Отпуском в стакане». Не знаю, зачем я вообще стараюсь быть с ней такой милой. И с Джус тоже. Они будто ненавидят меня! Наверное, и правда ненавидят. И ладно, я понимаю. Я охрененно богата. Знаю, это раздражает. Но я не хамлю людям. Я не сука, как Марла! И знаю, что нельзя так называть другую женщину, но что мне делать, если она просто сука?

Фиби смотрит с недоумением, как Лайла садится на маленький чёрный стульчик в ванной, который вдруг кажется поставленным здесь специально затем, чтобы Лайла могла на нём сидеть и называть людей суками.

— На коктейльном приёме она была ещё хуже, — говорит Лайла. — Я кашлянула, потому что водка попала не в то горло, а Марла посмотрела на меня и выдала: «Извини, но теперь уже нельзя вот так кашлять на людях». И я, конечно, промолчала. Потому что она будет моей золовкой. Мне с ней ещё всю неделю проводить. То есть, строго говоря, всю оставшуюся жизнь. Хотя мы же не обязаны вместе отмечать все праздники. Хэллоуин хотя бы нам оставят, да?

Вода в ванне снова остыла. Фиби включает горячую, но она слишком горячая, обжигает пальцы. Вот так всё и происходит. Она просто позволяет людям вокруг делать что им хочется. Не пресекает их выходки. Притворяется, будто ей ничего не нужно, будто совершенно нормально войти к ней в номер, когда она пытается испытать оргазм.

— Как ты сюда попала? — спрашивает Фиби.

— У меня ключ, — говорит Лайла.

— У тебя ключ?

— Ага, мне дали ключ, когда я забронировала номер на неделю, — говорит Лайла.

— Ладно, — говорит Фиби. — Но это не значит, что ты можешь просто входить, пока я принимаю ванну.

— Ой, меня не смущает, что ты голая, — говорит Лайла, глядя прямо на грудь Фиби. — Я всю жизнь прожила в общежитии. Голая женщина для меня примерно как обои.

— Я и не об этом, — говорит Фиби.

— А о чём?

— О том, что я вот-вот должна была кончить!

— В воде? Это правда работает?

— Теперь уже не узнаем, да?

— И жизнь у меня не идеальная. Ты вообще хоть слово из того, что я говорю, слышала?

— Слышала, да, — говорит Фиби. — У тебя есть золовка, которая не хочет заразиться ковидом. Мать, которая жива и приехала на твою свадьбу. Не говоря уже о действительно чудесном женихе.

— Боже, только не ты, — говорит Лайла. — Говоришь как Нэт и Сьюз.

— Нэт и Сьюз правы, — говорит Фиби. — Он чудесный.

— И что же, по-твоему, в нём чудесного?

— Разве ты сама не знаешь?

— Конечно знаю. Но интереснее услышать, что чудесным считаешь ты.

Лайла ждёт.

— Пожалуйста?

— Он искренний, — говорит Фиби: если Лайла хочет честности, она её получит. — Кажется, он принимает, что люди — это, ну, люди.

— Ладно, — говорит Лайла, явно неудовлетворённая. — А ещё?

— Он умный. Но ещё и любознательный. Из тех, кто всю жизнь учится.

— Всю жизнь учится?

— Ему интересен мир. Словно он задался целью узнать его получше. И он остроумный, но не выпячивает этого. У него такой сухой юмор, который сначала трудно заметить: с виду он скорее дружелюбный, чем смешной. Но стоит заметить — и уже не перестаёшь замечать.

— А красивым ты его считаешь? — спрашивает Лайла.

— Ты хочешь знать, считаю ли я твоего жениха красивым?

— Мне интересно, что ты видишь.

— Да, считаю, — говорит Фиби, и ей приятно признаться в этом вслух. Особенно Лайле. — Даже очень красивым.

Лайлу это, кажется, радует, но потом на мгновение возникает сомнение.

— Даже с бородой?

— Борода, может быть, самое лучшее.

— Но она же седая.

— Сексуально седая.

— Седина не бывает сексуальной.

— Там совсем немного седины, — говорит Фиби. — Ровно столько, чтобы он выглядел чуть тронутым временем — wizened.

— Wizened? Слишком похоже на wizard. На волшебника.

— Вообще-то этимологически эти слова не связаны.

— Но иногда он и правда похож на волшебника.

— Не похож он на волшебника, — говорит Фиби. — Он похож на мужчину с бородой.

— Любой мужчина с бородой немного похож на волшебника.

— Поверь, для мужчины его возраста у Гэри с волосами всё просто идеально.

— Я раньше тоже так думала, — говорит Лайла. — Но потом он отрастил бороду, а она оказалась вся седая. По-моему, если просто её сбрить, будет лучше.

— Не уверена, что всё когда-нибудь бывает так просто.

— Загадочно звучит.

— Ничего загадочного.

— Очень даже. Ты что, злишься на меня?

— Нет, не злюсь, — говорит Фиби, но вспоминает, что старается быть честной. — Ты меня раздражаешь.

— Я? Почему?

— Потому что я пыталась принять ванну! — говорит Фиби. — А ты вплываешь, даже не постучав, садишься и ноешь о золовке, о сексуальной седой бороде своего жениха и о свадьбе за миллион долларов перед голой разведённой женщиной в ванне, которая собиралась покончить с собой. И ты правда думаешь, я именно так хочу принимать ванну? Считаешь, со мной так справедливо поступать?

Лайла выглядит обиженной, или растерянной, или и то и другое. Но Фиби всё равно.

— А ты, по-моему, именно так и считаешь! — говорит Фиби. — Правда думаешь, что можно ходить и выплёскивать свой внутренний монолог на всё вокруг, но нельзя. Надо уважать людей. Надо стучать в дверь, прежде чем входить к ним в спальню. Всем плевать, что ты, блядь, невеста. Это не даёт тебе права смотреть, как люди моются. Ты не Бог. Ты просто ещё одна, блядь, женщина, оказавшаяся на этой земле, как все мы.

— Но я стучала, — говорит Лайла. — Ты не ответила.

— Если человек не отвечает, это значит, что входить не надо.

— Ну уж извини, но я боялась, что ты умерла!

— А, — говорит Фиби.

Ей, честно говоря, не приходило в голову, что Лайла всё ещё может за неё тревожиться: похоже, та вообще ничем особенно не обеспокоена, кроме своей свадьбы. Но от этой мысли Фиби смягчается. Лайла боялась, что она умерла. Конечно. Так бывает, когда говоришь людям, что хочешь покончить с собой. Они за тебя волнуются. Так сильно волнуются, что ещё и злятся.

— Ты правда хочешь поговорить о справедливости? — спрашивает Лайла. — По-твоему, нормально сказать человеку, что хочешь умереть, потом выставить его из комнаты, а потом вести себя так, будто на него это никак не подействует? Я не чудовище, Фиби. Мне было бы не всё равно, если бы на моей свадьбе умерла женщина. У меня есть чувства. Но все думают: раз я, блядь, такая блондинка или ещё что, чувств у меня нет. А знаешь что? Волосы у меня вообще не светлые!

— Нет? — спрашивает Фиби. — Выглядят поразительно естественно.

— Каштановые они, как у папы! И у дедушки! Мы итальянцы!

— Правда?

— Ну, на четверть! Папин папа был итальянцем, — говорит она. — Вообще-то меня зовут Лайла Росси-Уинтроп. Из-за этого дефиса родители всю жизнь ругались. Отец так гордился тем, что он итальянец, и так и не простил маме, что она не взяла его фамилию. Хотя сам полный лицемер. Потому что, когда в колледже я отрастила свои тёмные волосы, знаешь, что он сказал? «Блондинкой ты мне нравилась больше». И вот я здесь, с этими суперсветлыми волосами, потому что даже моему собственному отцу не нравятся мои настоящие. Которые, вообще-то, его же волосы. Сам мне их дал, а потом ведёт себя так, будто я виновата, что они растут!

Лайла встаёт.

— Все в моей жизни вечно твердят, что я могу быть кем хочу, но стоит сделать что-то, что им не нравится, — ведут себя так, будто я себя загубила, — говорит Лайла. — Поэтому я и прихожу сюда: ты единственный человек на этой свадьбе, которому, кажется, плевать, что я делаю.