— Вы так говорите, князь, как будто женщина не является самостоятельным субъектом принятия решений, а лишь последовательно отвечает на удары судьбы. Вы не считаете женщин самостоятельными личностями, а лишь приложениями к супругам? — превратно истолковала мои слова султанша, видимо, задетая за живое.

— О нет, Ваше Султанское Высочество. Напротив, я считаю, что женщины — самые лучшие творения природы, они впитывают всё, как губка. И там, где мужчина ломается, женщины гнутся и адаптируются, выдерживая запредельные нагрузки. Более того, вы же знаете про последнюю аватару тьмы — Сахибу-Ханум, ханшу Казани?

Михримах-султан осторожно кивнула, будто я поднёс ей на лопате змею, предлагая погладить и уверяя в полной безопасности.

— Так вот, изначально она не была такой. Лишь предательство самого близкого её окружения, убийство родных заставило её встать на путь мести. А ведь всю свою жизнь она держалась в тени супруга и лишь после его смерти взяла бразды правления в собственные руки, защищая трон для собственного сына. Примерно то же самое сделала нынешняя вдовствующая русская императрица Мария Фёдоровна, она же в девичестве Мария-Теодора Орциуис, которая всеми силами удерживала империю для того, чтобы передать её нынешнему императору. И поверьте, чуть ближе узнав вдовствующую императрицу, я могу с уверенностью сказать, что та ради своих детей грызла глотки и прямо выражаясь, и фигурально.

— Благодарю вас, князь, за историю и за пояснение к ней. Здесь есть над чем подумать, — склонила голову в поклоне Михримах-султан и уставилась задумчивым взглядом в окно, по которому били косые струи дождя.

Я же вновь вернулся к османскому эпосу, не без удивления уже обнаружив и в нём следы Долгой ночи, но оформленные на свой лад.

До ужина я планировал создать и разослать в ночи собственных маленьких химер-паучков, чтобы они искали Алису, точно так же, как до того в Хофбурге искали Франца-Фердинанда.

Потому библиотеку мы покинули для отдыха, так и не дождавшись обещанных раритетов. Пока Инари отдыхала, я в собственном Ничто принялся за работу. Проблема крылась в том, что женские и мужские покои располагались в совершенно разных крыльях дворца. Добраться из мужского царства в женское было сложно. А паучки и вовсе не подходили с учётом бушующего вторые сутки за стенами Топкапы декабрьского шторма с ледяным дождём и ураганным ветром и наличия множества артефактов, обеспечивающих комфорт дворца от всевозможных насекомых и прочих вредителей, вроде крыс.

Потому пришлось адаптироваться под текущие реалии и женскую психологию. Котята, вот кто обычно вызывал наиболее умильную реакцию у человека. К тому же кошки в женских сердцах занимали почетное второе место после младенцев.

Крошечные, пушистые, с непропорционально большими головами и глазами-блюдцами — такие вызывают желание погладить и накормить, а не вышвырнуть в бурю или ударить магией.

Потому я усердно создавал почти безобидные копии Мурки, разве цвет пришлось чуть подправить на угольно-чёрный ради лучшей маскировки в ночи.

Каждый котёнок имел максимально прочные когти, способные вцепиться даже в камень и позволяющие, словно пауку, подниматься едва ли не по потолку. Я специально поработал над этим: коготки, почти невидимые в мягких лапках, при необходимости выдвигались и твердели до состояния алмазной крошки. Мои малыши могли забраться куда угодно — по отвесной стене, по резному карнизу, по шёлковым драпировкам. К тому же все котята были одинаковы: чёрная шёрстка, малахитовые глаза и бездна умиления. Если кто-то заметит одного на первом этаже, а через минуту другого на третьем — спишет на игру теней и собственное воображение, а не на вторжение армии маленьких разведчиков.

На создание дюжины у меня ушло около полутора часов. Я сидел, скрестив ноги, прямо на одном из валунов из малого алтаря Махашуньяты, а вокруг меня один за другим материализовались крошечные пушистые комочки. Они потягивались, разминали лапки, пробовали коготками хвост Гора и забавно шипели на горга.

Под конец творения даже Гор и Войд не удержались и во всю играли с мелочью.

Перед уходом на ужин, я выглянул на балкон, заодно выпустив в грозовую тьму своих разведчиков. Они скользили в тенях, просачивались сквозь узкие щели, карабкались по водосточным трубам и прятались за портьерами. Дюжина чёрных котят отправилась исследовать женскую половину дворца.

На ужин нас пригласили в личные покои султана, но на сей раз компания расширилась. Нас было четверо: Баязед, Михримах-султан, я и Инари. Столы ломились от яств, но теперь они были сервированы несколько иначе: низкие столики расставили полукругом, чтобы каждый мог видеть всех остальных. В центре, на мраморном возвышении, вновь танцевали полуголые девушки, но сегодня их танец был менее откровенным — присутствие султанши явно накладывало определённые ограничения. Вместо эротических движений они исполняли нечто более утончённое, с шарфами и бубнами, и аура страха от них исходила чуть менее плотная, чем на дирижабле вчера.

После танцев нам подали кальяны — медные, с длинными гибкими чубуками, украшенными серебряной насечкой. Дым от кальянов был ароматным, с нотками яблока и мяты, и вскоре вся комната наполнилась лёгкой, пьянящей дымкой. Султан, откинувшись на подушки, выглядел расслабленным, почти благодушным.

— Князь, отыскали ли вы что-нибудь интересное в нашей библиотеке?

Я лишь разочарованно развёл руками:

— Увы, Ваше Султанское Величество. Оказалось, что познания моей семьи в химерологии несколько превосходят те источники, что мне были предоставлены. Впрочем, я ни в коем случае не умаляю достоинств вашего книгохранилища, просто наши предки, судя по всему, шли несколько иным путём в своих исследованиях.

Баязед выслушал мой ответ с лёгкой, понимающей усмешкой и повернулся к Инари:

— А что же вы, госпожа Амрапали? Понравилась ли вам наша подборка трактатов?

Инари благосклонно кивнула, её ладони сложились в жесте призантельности лодочкой.

— Знания всегда были для меня лучшим подарком, Повелитель. И если князь позволит… — кицунэ бросила на меня короткий, вопросительный взгляд, — … я бы хотела отблагодарить вас за столь щедрый дар.

У Баязеда загорелись глаза. Тьма в его зрачках полыхнула, и от него крышесносным потоком хлынуло обожание в сторону Инари — такое плотное, почти осязаемое, что кицунэ едва ли не покрылась золотистой пыльцой и зажмурилась от удовольствия, точно кошка, дорвавшаяся до сметаны. Лишать её подпитки сейчас, в в тылу врага, было бы глупо. Поэтому я кивнул.

Пока Инари благодарила Баязеда в своей собственной манере — вновь прикоснувшись к его ладони и подарив ему очередную иллюзию, — мне пришлось развлекать Михримах-султан. Та сидела напротив, и её глаза сузились при взгляде на довольное, почти блаженное выражение лица брата. От султана ощутимо пахнуло мускусом и возбуждением. Запах был настолько густым, что перебивал даже аромат кальянного дыма.

И тут у меня в мозгу наконец сложился пазл.

Когда мы сидели в библиотеке, я отметил, что от Михримах пахнет братом. Запах смешивался, переплетался, и поначалу я списал это на то, что близнецы имеют схожую ауру, схожую силу и, как следствие, схожий запах. Но теперь, на ужине, наблюдая за ними обоими, я понял, что это был немного не тот запах. Это был запах недавнего соития, что обычно витал в спальне после жарко проведённой ночи. Горг внутри меня довольно оскалился голосом Войда: «Так самец обычно метит свою самку».

Конечно, Юмэ Кагеро в своё время рассказывала мне о том, как в Японии ведутся дела по кровосмешению в попытке вывести самых сильных магов. Японские императоры, имея обширные гаремы, всё равно выводили наиболее одарённых наследников через близкородственные связи, а потом таскали младенцев к источнику жизни для закрепления результата. Но то, что и османы занимаются подобным при наличии у них огромных гаремов, было для меня в новинку.