После одежды мы перешли к гостиной. Марта складывала фарфоровые фигурки с каминной полки, а я разбирала письменный стол. В верхнем ящике лежали счета от портнихи, письма с приглашениями и маленькие ножницы в вышитом чехле. Ниже обнаружилась папка с нотами.

Я открыла ее и увидела страницы, исписанные музыкальными знаками. На некоторых стояли карандашные пометки. Я привыкла иметь дело с программами концертов, но сама играла слишком плохо, чтобы понять, над чем здесь работали. Между листами лежала тонкая карточка с обращением к Дамиану.

Первое слово было зачеркнуто так тщательно, что прочитать его не удалось. Ниже начиналось заново:

«Дамиан, в четверг после ужина я хотела бы сыграть для вас. Вы говорили, что любите эту мелодию. Если у вас найдется полчаса, я буду ждать в малой гостиной».

В конце не было подписи, только маленькое пятнышко, будто перо слишком долго держали над бумагой.

— Марта, Сел… Я играла мужу?

Она подошла, вытирая пальцы о салфетку, и посмотрела на карточку.

— Вы готовились. Просили после обеда никого не пускать сюда, чтобы можно было заниматься. Я помню эту пьесу, вы ее долго разучивали.

— А он пришел?

Марта взяла со стола одну из фигурок и повернула в руках.

— У него задержались гости. Потом вы сказали убрать свечи.

Я опустилась на стул. Полчаса, несколько свечей, разученная пьеса. Селеста просила совсем немного.

Я представила женщину, которая сидела на этом же стуле и выбирала, как начать записку. Слишком теплое обращение казалось ей неловким, слишком сухое не годилось для мужа. В конце она просто написала его имя. Я не знала, действительно ли все происходило именно так, но от этой мысли стало больно.

— Это черновик? — спросила я.

— Да. Саму записку вы отправили утром. Ответ принесли после ужина.

Марта выдвинула небольшой боковой ящик и достала сложенный лист. Я узнала ровный наклон букв: такой же видела вчера под заявлением.

Дамиан сообщал, что занят, и просил не ждать. Вежливо, без раздражения. Обещания выбрать другой вечер там не было.

Я сложила оба листа вместе.

— Ноты тоже возьмем, — сказала я. — И эти письма. Только заверните отдельно, чтобы не потерялись среди счетов.

Марта не ответила. Принесла чистую бумагу, и мы вдвоем убрали папку в небольшую коробку. Я придерживала крышку, пока она обвязывала ее бечевкой. Нам обеим было о чем помолчать, хотя причины у нас были разными.

Оставшись одна, я открыла инструмент возле окна, попыталась подобрать простую мелодию и сбилась. От прежней Селесты мне достались лицо, имя и привычка руки легко выводить подпись. Музыка оставалась ее собственным трудом. Нельзя было открыть папку и получить вместе с нотами все часы, которые она провела у инструмента.

Впервые мне стало жаль не только себя. Где-то закончилась жизнь женщины, которую Марта помнила ребенком, а Дамиан так толком и не узнал. Я не могла вернуть ей ни пропущенный вечер, ни эти два года. Но хотя бы ее вещи не должны были остаться здесь как ненужный остаток брака.

К обеду доставили записку от Юстины. По дому не было ни залога, ни долгов, препятствовавших пользованию. Она получила необходимые подтверждения и велела передать, что я могу заехать за документами после осмотра. Сведения о денежном счете еще готовили.

После обеда я вышла ненадолго в сад. Садовник катил тележку к дальним клумбам, двое мужчин спешили к служебному крылу. Я гуляла без дела и чувствовала себя лишней среди людей, которые точно знали, куда идут.

На повороте дорожки встретился Дамиан. Он шел со своим секретарем; увидев меня, остановился, а спутнику велел отнести бумаги в кабинет.

— Вам лучше?

— Сегодня голова почти не болит. Завтра поеду смотреть дом.

— Мне передали, что за ним следят хорошо. Я распорядился, чтобы к вашему приезду открыли комнаты.

Я поблагодарила его. Он некоторое время стоял рядом, глядя на дорожку впереди, словно разговор уже закончился, но уходить было неловко.

— Вы берете инструмент? — спросил он наконец.

Я посмотрела на него.

— Пока нет. Нужно понять, куда его поставить.

— Поручите перевозку моим людям. Такие вещи легко повредить.

У меня перед глазами снова оказалась карточка с приглашением. Захотелось спросить, трудно ли ему было найти для жены полчаса. Но я боялась, что Дамиан примет этот вопрос за попытку сохранить наш брак.

— Я пока возьму ноты, — ответила я.

Он кивнул.

— Вы много занимались в первый год.

— Марта сказала, что я разучивала для вас пьесу.

Дамиан опустил глаза на мои руки. Я не знала, вспомнил ли он тот вечер или просто заметил, как я сжала пальцы.

— Да, — произнес он после паузы. — Кажется, помню.

За его спиной открылась дверь, секретарь показался на пороге и остановился, не решаясь окликнуть. Я первой посмотрела в ту сторону.

— Вас ждут. Не буду задерживать.

Мне не хотелось произносить это сердито, и все же голос прозвучал суше, чем обычно. Дамиан не сразу отступил с дорожки. Потом пожелал мне приятной прогулки и направился к дому.

Я дошла до скамьи возле стены и села. Сад был красивым, и Селеста, наверное, любила здесь бывать. Я тоже могла бы привыкнуть ждать, пока у Дамиана появится свободный вечер. От этой возможности стало страшнее, чем от мысли о пустом доме.

На следующее утро мы выехали после завтрака. Марта взяла корзину с едой, а я надела мягкие туфли и простое серо-зеленое платье. В зеркале я заметила, как хорошо оно оттеняет мои глаза.

Дорога заняла около сорока минут. На этот раз я держалась спокойнее. Марта показала ответвление к Ривену, потом попросила кучера свернуть между двумя каменными столбами.

Дом появился за деревьями почти сразу. Светлые стены, темная крыша, высокие окна первого этажа. Крыльцо было широким, без замковой лестницы, по которой приходилось подниматься, собирая юбку обеими руками. Слева рос старый клен; под ним действительно стояла скамья.

Я вышла из кареты и огляделась. По садовой дорожке к нам спешила полная женщина в чистом переднике. Марта поздоровалась с ней по имени, которое я не расслышала, а та принялась извиняться, что не успела отмыть одно окно с наружной стороны.

— Мы открыли комнаты с утра, — рассказывала она. — Вчера протопили кухонную печь, хотя сырости нет. Муж починил защелку на калитке. Вы только скажите, если еще что-нибудь понадобится.

Марта спросила о саде, и мы вошли в дом.

В передней пахло вымытым деревом и холодной золой. Я сняла перчатки и положила на столик под зеркалом. Мне никто не предложил подождать, пока доложат о приезде хозяйке.

За передней оказалась гостиная. Чехлы с мебели уже сняли. У окна стояло кресло с потертой обивкой, напротив — диван. На стене сохранился более светлый прямоугольник от картины.

— Здесь был портрет вашей матушки, — сказала Марта. — Вы забрали его после свадьбы. Он сейчас в малой спальне, рядом с дверью.

Я кивнула, стараясь запомнить. Уже начинала понимать, почему в замке вокруг меня было так много вещей, которые словно принадлежали совершенно разным людям: Селеста привезла туда свою прежнюю жизнь и пыталась устроить рядом с жизнью мужа.

Из гостиной мы прошли в столовую. Вдоль стены стоял буфет с простыми стеклянными дверцами. Стол был рассчитан человек на двенадцать, но при нем оставили только шесть стульев, остальные находились в кладовой. Я провела рукой по его краю и представила ужин, за которым можно разговаривать, не повышая голоса через всю комнату.

— Ваша матушка всегда сидела с этой стороны, — Марта указала место возле окна. — Ей нравилось видеть сад. А вы умудрялись рассматривать все, что происходило на улице, даже сидя спиной к стеклу.

Она улыбнулась воспоминанию, и я тоже улыбнулась, хотя ничего такого не помнила.

На втором этаже оказались две гостевые спальни и более просторная комната, с окнами на клен. В последней стоял платяной шкаф, возле кровати — узкая скамеечка. Дверца шкафа открылась легко. Матрас был укрыт чистой простыней, на подоконнике лежала деревянная катушка.