Сплетни переходили из уст в уста, не миновав никого, а мне того и надо! Реклама обязана бежать впереди товара — особенно когда того — буквально кот наплакал!

Потом что, если смотреть беспристрастно, дела у нас шли не очень. Раненые стонали у лекаря, гребцы с канонерки еле волочили ноги. Да и сама лодчонка пострадала и сидела теперь в воде ниже положенного — за ночь набрала порядочно.

Сукин обошёл её с утра и выкатил мне полную дефектную ведомость.

— Крепления разболтало, Ваше сиятельство, станок гуляет. Средний брус треснул. Борт повело, у носа доски обгорели. Третий боевой выстрел я делать не рискнул бы — утопнем, как кутята. Тренировались-то мы на ослабленных зарядах, порох жалели… И заряжали в бою вчетверо дольше против прибрежных тренировок. Срам получился, а не артиллерия!

— Но ведь сработало же!

Сукин поглядел кисло:

— Один раз — да!

Глядя на импровизированную канонерку, я не мог не признать его правоты. В тот раз мы взяли верх на голой внезапности. В следующей схватке на кураже не выедешь, тлинкиты — ребята жёсткие, к неожиданностям привыкают быстро.

А значит, что? Значит, дальше за нас должен был воевать их страх! И надо поспешить подпитать его новыми слухами, пока действие прежних не выветрилось.

Гонцы, пришедшие накануне с белым пухом на носах каноэ, ждали ответа. За ночь к их лодкам прибавилось ещё две.

— Наши роды в последнем нападении не были, — степенно переводил Фрол за старшим. — Добычи с русских не брали. Войны не хотим: нам бы ловить рыбу и торговать.

— А Котлеан вам кто — сват? Брат? Почему от него не отрекаетесь?

Гонец пообещал больше с Котлеаном не союзничать. Но и давать аманатов готов не был.

Затем, один за другим, выступили остальные. Та же история: на словах обещают, а заложников дать отказываются. Высказались и смотрят на меня с покерфейсами.

— Мало!

Фрол перевёл. Делегаты переглянулись: как это — мало?

— Давайте аманатов. Все давайте, от каждого рода. Или всё, или ничего!

И пока они хлопали глазами, я встал и пошёл смотреть, как чинят канонерку. Пусть посидят. Наглость сродни картечи: бьёт кучно и в упор.

Где-то час они перетирали тему между собой. Затем Кетль прибежал и позвал меня в круг.

Старший из делегатов, тощий старикан с цепкими глазами начал меня укорять:

— Перед путиной русский вождь говорил послам: кто отойдёт от Котлеана и не встанет ни на чью сторону — с того спроса нет. — Старик глядел мне прямо в глаза, и Фрол переводил медленно. — Теперь ты требуешь аманатов. Где правда?

Умный, чёрт. Такому палец в рот не клади — по локоть отхватит!

— Ну, так всё правильно, — согласился я. — Кара — это когда приходят с ружьями, жгут дома и всё такое. А на вас никто не нападает. Аманат — дело другое: это не кара, а гарантия. Вы ведь моему слову верите не просто так, за ним пушки, торговля и вчерашняя битва в протоке. А ваше — чем подкреплено? Ему тоже нужна опора. И заметь: условия для всех одни, что тебе, что соседу твоему. Особых условий мира за спиной у других никто не получит!

Старик выслушал и кивнул. Мой ответ он явно собирался пересказывать у своего костра — в точности.

— Многие думают, — завёл он затем издалека. — Пусть русский вождь сам объедет поселения и окажет каждому уважение. Каждый из них — гора, а к горе ходят сами.

Ага, разбежался. Месяц болтаться по протокам, в каждом доме заново торговаться, и в каждом с меня сторгуют что-нибудь особенное. А за это время и ход сельди закончится!

— Ну, уж нет! Хотят говорить — зовите их на переговоры. Мне некогда с каждым поодиночке договариваться. Без вас дел полно!

И, чтоб дважды не вставать, велел Фролу повторить условия. Чтобы участвовать в путине, колошский род должен прекратить помогать Котлеану, вернуть русских пленных, коли они у него есть. Дать в Ново-Архангельск одного аманата. Взамен мы не трогаем его промысловые баты, торгуем — только сами, иностранцев не пускаем — и показываем безопасные места лова. Чистый вин-вин, как говорили лысеющие коучи на бизнес-тренингах.

И ещё одно: люди из мирных племён смогут наниматься на службу в Компанию. Кто пойдёт к нам грести, воевать или иным образом работать, тот получит плату. За то, что ты просто перестал кусаться, здесь не платят — иначе завтра каждая собака в заливе потребует жалованье за то, что рычит, но не кусает. Оно нам надо?

Делегаты уплыли — думать и собирать вождей. А вечером, без чужих ушей, мы сами собрались у Баранова.

Кусков разложил по столу свои бумажки:

— Планы у вас грандиозные, Фёдор Иванович. Да только как бы нам в трубу с ними не вылететь! Нанять колошей на работы заманчиво, но чем платить? Рыба, сами знаете, самим нужна. Медь пока есть, но она не бездонная. Раздадим — что делать будем?

— Бат у меня три, — добавил Сукин. — В свежую погоду им на воде делать нечего — зальёт ко всем чертям вместе с артиллерией. Фальконет заряжается, сами видели, как старик по лестнице ходит. Ружей хватает, спору нет, только метких стрелков — кот наплакал.

Баранов дослушал и подвёл черту:

— Опасную игру затеваешь, Фёдор Иванович. Соберёшь их всех разом — они всё это и разглядят. Люди глазастые, торговые. Разглядят — и вернутся к Котлеану, да ещё и расскажут ему, что русских можно брать голыми руками.

Всё-то он верно говорил. Собственно, по уму выходило: сидеть тихо, брать перебежчиков поштучно и молиться, чтобы слава о пушке пожила подольше. Только слава — товар скоропортящийся, хуже сельди: не засолишь — протухнет! А солят её одним — новыми страхами.

— Если нельзя победить, запугаем!

Баранов поднял бровь. Я пояснил, как учили в моей прошлой жизни:

— Хороший понт дороже денег!

Фрол поперхнулся, Кусков перекрестился, Сукин заинтересованно подался вперёд. Баранов пожевал губами, но спорить не стал — купец в нём уже прикидывал, что понт и вправду дешевле меди.

Следующие дни поселение работало на спектакль. Архипыч с Ефимкой внимательно выслушали моё задание.

— Батюшка Фёдор Иванович! — сразу же запричитал старик. — Какой в этом смысл? Оно же только выглядит, как ваша труба, а толку никакого!

Ефимка молча обдумывал заказ: трубка из дерева, крашенного под латунь, и никаких стёкол.

— Толк будет, старик! Мне не прибор нужен, а обманка! Чтобы только издалека казалось, что здесь такая же труба, как на моём штуцере. Поняли?

Отобрали четыре десятка английских ружей, одинаковых, как солдаты в строю. Ефимка вызубрил наизусть, кто где стоит, у кого какой ствол и куда бежать, когда я крикну. Сукин расписал будущий проход по бухте: три баты боевые, три обычные — с деревянными макетами под щитами, а одна настоящая потом покажется ещё раз из другой протоки и изобразит собой четвёртую. Кстати, стрельбище тоже выбрали: ровный берег у частокола, чтобы глядеть было удобно, а подходить близко — незачем.

Короче, к вечеру из мастерской принесли первый «прицел». В ладонях он глядится дурацкой крашеной чуркой — чистая профанация, а не оптика. Зато с тридцати шагов — хоть сейчас в арсенал, такому реквизиту и Голливуд бы поверил. Я приложил его к ружью, отошёл, полюбовался.

— Теперь осталось сделать так, чтобы они смотрели только издалека.

Роды съезжались три дня. Баты подходили поодиночке и парами, и каждая делегация приставала отдельно от прочих — на своём куске отмели, со своим костром. Общего решения нет, говорила эта россыпь огней: мы тут каждый сам по себе. Ну-ну!

Зато глаза у всех работали одинаково: гости ходили по отмели и ощупывали взглядом всё подряд, как выездной аудит, — батареи на мысу, «Елисавету» на рейде, караулы у складов, трофейные баты с дырами от картечи. Возле канонерки задерживались дольше всего. Близко к ней не подпускали, но от этого она делалась только страшнее.

Мы намеренно не торопились. Три дня не начинали никаких разговоров: пусть насмотрятся, обменяются слухами и переврут друг другу число пушек в большую сторону. Слух — как тесто: чем дольше стоит в тепле, тем выше поднимается. За три дня поднялось — охренеть можно. Кетль каждый вечер докладывал расклад: эти прибыли сами, те прислали младших родичей — уважение пополам с осторожностью, а два рода не явились вовсе. С Котлеаном остались, стало быть. Ну и чёрт с ними! Хоть мы, конечно, запомним.