— Зачем вам шкура? — не удержался Фоссе. — Да и лапы принадлежат тем, кто разделывает

— Шкуру на пол постелю, вместо ковра, у меня скоро детки родятся, пусть не ползают по холодному! А стоимость мяса с лап компенсирую ромом. Не обижу, договоримся!

Фоссе поморгал, но записал. По его лицу было видно: в опись «шкура медвежья, одна» ложится куда легче, чем всё остальное, что я тут устроил.

На череп тут же нацелились учёные — им, дескать, для академических коллекций совершенно необходимо. Я прижал добычу к себе, как скупщик краденого:

— Подумаю, что мне за него от науки требуется.

Такой актив на дороге не валяется: за него с господ натуралистов можно стрясти немало полезного — от лишней пары рабочих рук до перевода нужных бумаг. Торг отложили, но глаза у Тилезиуса загорелись нехорошим огнём коллекционера.

— Подскажите лучше, как мясо лап сохранить до самого Китая? Капитан Уорнер возьмёт их с собой.

Учёные снова заспорили, но в итоге предложили четыре способа: закоптить, залить крепкой водкой, засолить или хранить на смеси льда с солью, такая даёт более сильный холод, чем чистый лёд. Я посоветовался с Уорнером, но тот честно признался, что понятия не имеет, что китайцам больше по нраву. Я и решил: лап четыре, и способов столько же. Вот и попробуем все, а рынок покажет, какой из них лучше. Хотя-я-я… Насколько я слышал, китайцы всё едят!

«Главное — не отправлять им летучих мышей!» — мелькнула ироническая мысль.

А главное — посёлок ожил в то же утро. Весть «граф убил зверя» обежала дома быстрее пожара, и к полудню на озере уже стучали пешни: артели резали пресный лёд, нарты потянулись к берегу вереницей. Люди шли мимо туши, снимали шапки и качали головами. Охрану у дороги я, впрочем, оставил — чёрт его знает: вдруг у покойника найдутся родственники.

К вечеру шкуру растянули на раме для первичной выделки — и вот тут я впервые оценил бывшего клиента по достоинству. Белое поле в раме выходило шириной с добрую горницу. Я прикинул её на пол будущей детской и хмыкнул:

— На таком ковре не только дети — вся семья поместится!

Ефимка рядом сиял так, будто медведя добыл лично он. Кстати, цилиндр он у меня взял подержать — и нёс его до дома перед собой, как чашу Грааля.

Через два дня «Эбигейл» сидела в воде по грузовую марку — ни дюймом ниже. Тюки легли на решётки ровными ярусами, ледовый отсек забили голубоватыми блоками под самую перегородку, мхом и опилками проложили каждый ряд. Помпы прогнали вхолостую — работают. Люки опечатали при Лисянском, а Фоссе устроил финальный аудит — пересчитал всё трижды и почти остался счастлив!

Напоследок Резанов не удержался: в трюме, дескать, глазу просторно — может, и ещё сотню-другую тюков? Уоткинс упёрся, как утёс. Я встал рядом:

— Свободное место и безопасная грузоподъёмность — не одно и то же. Пусть лучше десяток тюков дождётся второго рейса, чем весь груз — дна.

Резанов вздохнул и отступил: интерес у нас с ним теперь был общим.

Прощались коротко, по-деловому. Уоткинс обещал беречь груз, не продавать первому встречному и разузнать в Кантоне цену льда; я посулил к его возвращению вторую партию — уже отобранную и посчитанную.

— И помни, Джерри: даже если лёд растает — шкуры не утопи!

— Раньше утонет сам Кантон, граф!

«Эбигейл» снялась с якоря поутру, при ясной погоде, и ушла за мыс — белые паруса, чёрный корпус и полный трюм нашего доверия. Первый дальний пробег моей торговой линии начался. Богатством там пока и не пахло — котик зверь дешёвый, берёт числом, — но дело было не в цене одного трюма: линия дороже разовой удачи, она берёт своё за счёт регулярности!

Сами мы вышли следом — на «Юноне» с Резановым. «Нева» держалась тем же курсом, то пропадая в снежных зарядах, то возникая снова. Кстати, переход выдался щадящим. Его превосходительство порывался командовать парусами — капитан терпел, а я отвлекал камергера разговорами о будущих доходах: втором рейсе, китовом усе и оленьем бизнесе. Лучший способ увести такого человека с чужого мостика — заговорить с ним о деньгах.

Медвежья шкура сохла тут же и благоухала на полсудна — команда то и дело поминала меня незлым тихим словом. А Ефимка вёз цилиндр в отдельном сундучке и никого к нему не подпускал: шляпа, по его разумению, стала счастливой.

Не знаю, как цилиндр, а я — был счастлив!