Я постарался не показать свою радость и ответил, что с таких спроса не будет! Кто воюет — тот и платит, кто в стороне — тому бояться нечего. Пусть каждый вождь сам решает, чей он. Посол кивнул и попросил повторить — чтобы передать без ошибки.

А я смотрел на этих солидных людей и прикидывал: условия жёсткие, но ни к одному не подкопаешься. Мир нужен Котлеану — вот пусть за него и платит. Аманатов в ответ мы не предлагали. А с чего бы? Не мы к ним пришли — они к нам. Да и риска у нас больше: отказываемся от такой возможности, что у Сукина до сих пор скулы сводит.

Про пленных и вовсе разговор старый: о наших людях за большой рекой Котлеану говорено ещё с осени. Времени было — вагон и маленькая тележка! Просто он с самого начала возвращать никого не собирался.

Ответ пришёл через день, Котлеан даже для вида не поторговался! Пленных не отдаст, аманатов не предоставит, и вообще — русские пожалеют! Угрозу посредник передал, уставившись в пол. Всем видом он показывал, что говорит не от себя, а передаёт чужие слова, за которые ему самому неловко. Ну да, после девяти потопленных нами бат они звучали громко и не очень страшно.

Посредники сидели как в воду опущенные. С другой стороны, всё по-честному: мы предложили понятный выход — их сосед его отверг. Теперь и слепому видно, кто перемирие похоронил. Внутри у меня всё пело, но лицо я держал, как за покерным столом при крупной игре: никакого злорадства, одна скорбная государственная озабоченность.

Я объявил спокойно: свои ловушки защитим, друзей в обиду не дадим, а люди Котлеана пусть выходят на воду на собственный страх и риск. И посоветовал грести побыстрее.

Наши, услышав про отказ, заметно приуныли: война посреди путины никого не радовала. Я подмигнул Баранову:

— Есть одна идея! Но для неё мне нужны три большие баты и гребцы к ним. И не к лету, а вот прямо здесь и сейчас!

Он, естественно, поторговался, но недолго и как-то без огонька. Вскоре дружественным родам уже отправили просьбу: предоставить за оплату три самые вместительные лодки и опытных гребцов. Союзники заохали так, будто я потребовал у них родную бабушку.

Путина на носу, каждый человек на счету.

— Кто за них рыбу ловить будет? Медь хороша, но её нельзя есть!

Резонно, чёрт возьми. Ну, так я и не задаром прошу. Выложил им условия, как пачку баксов на капот: за баты — медь, гребцам — плата, потерянные дни на промысле возместим рыбой из нашего улова, а участки их возьмём под защиту — и никто их не тронет. Старейшины пошептались и ударили по рукам. Поторговались, конечно, — без торга здесь ничего не делается. Но уже к полудню Фрол записывал, кому и сколько меди причитается. Валюта у нас теперь твёрже испанского пиастра.

Баранов, услышав про возмещение из наших запасов, взвился:

— Рыбу колонии — на сторону? Не дам!

— Много крови сбережём, Александр Андреевич! А жизни наших дороже рыбы!

Баранов посопел, пожевал губами — и махнул рукой. Купец в нём поспорил с правителем — и проиграл.

Баты пригнали через два дня — широкие, чёрные, насквозь пропахшие рыбой и жиром. Сукин обошёл их кругом, поковырял ногтем борта, заглянул внутрь, даже зачем-то понюхал и вынес приговор:

— Корыта, Ваше сиятельство. Гнильё. Никакого судна из них не выйдет — конопать хоть до лета.

— А нормального мне и не надо. Мне надо, чтобы один раз выстрелило.

Сукин поглядел на меня, как доктор на тяжёлого пациента. Ладно, пусть смотрит. Что я задумал, знал пока только я — ну и Федя внутри: тот аж мурлыкал от предвкушения. Скоро лейтенант сам всё поймёт — и первым попросит добавки.

Замысел я выложил Сукину в тот же вечер. Четверть часа он объяснял мне, что я сухопутная дубина, и что так не воюют. Потом замолчал, ещё раз посмотрел на баты — и потребовал плотников.

За корыта Сукин взялся, как хороший автомеханик за убитую тачку: ругани много, но глаза горят. Обошёл все три, простучал днища, в одном месте выковырял ножом труху и сунул мне под нос — полюбуйтесь, мол, ваше сиятельство, на чём воевать станем. Ну а что: на чём есть — на том и повоюем. Чёрт-те что, а не флот, но другого-то нет!

Фальконеты нашлись быстро. Взяли английские, чугунные, те что затрофеили в тлинкитской крепости и впоследствии ставили на береговые батареи. Три штуки сняли оттуда: на берегу они всё равно скучали без дела. Дрянь, конечно, и деньги за неё когда-то плачены, небось, втридорога, но для дела «выстрелить один раз в упор» годились лучше некуда.

Работали при складах, подальше от чужих глаз. Внутрь бат легли поперечные брусья, борта стянули сыромятиной и скобами, чтобы корпус не разошёлся, как гнилой кузов. Поверх настелили дощатое ложе, а станок посадили намертво — болтами насквозь, через всю связку. Тут вся хитрость и сидела: отката нет, пушка составляет с лодкой одно целое, и отдачу принимает весь корпус — бата просто подаётся назад, как плечо стрелка.

Порох — в крытом ящике на корме, картечные заряды разложены по гнёздам, чтобы в горячке не путаться. Гребцов Сукин рассаживал сам, чуть не с безменом в руках: нагрузишь нос — зароемся, скосишь вес на борт — черпнём и опрокинемся. Нос зашили досками от пламени и пыжей — и смотрелось это вроде бронежилета на курьей груди, смешно, но без этого никак.

А спереди пушку закрыли лёгким съёмным щитом. Сдвинул щит — и ствол глядит вперёд, а пока он на месте, наше страшилище хоть в упор рассматривай: обычная грузовая бата, разве что сидит низковато.

Стрелять ходили за остров, в глухую бухту: грохот там вязнет в скалах, а чужих глаз нет. Первые пробные выстрелы я не забуду долго. Первый, сделанный вдоль оси бата приняла достойно: присела и дёрнулась назад, будто в нос стукнули копром, но устояла на ровном киле. А вот когда во второй раз Сукин для пробы повернул ствол чуть вбок, мы едва не утопили всё наше хозяйство. Бату осадило и повалило на борт, через планшир плеснуло ледяной воды — твою мать, а ведь только построили! Гребцы бросили вёсла, двое вцепились в борта, крепления затрещали так, что у меня зубы заныли. Короче, северный песец пробежался рядом — ладони на две, не больше.

Сукин отряхнулся и стал зол и деловит:

— Людей пересадить. Тяжёлое — на дно. Щиты облегчить, крепления удвоить. И стрелять только вдоль оси! Кто повернёт ствол поперёк — утоплю своими руками!

— А в остальном, Иван Андреевич, лодка отличная, — сказал я, выжимая рукав. — Мне нравится.

Три дня подряд гоняли учения — там же, за островом: сдвинуть щит, навести, пальнуть, перезарядить — и так с утра до сумерек. К третьему дню расчёт укладывался в счёт «до ста», а гребцы перестали втягивать головы и креститься на пушку.

Попробовали ядром — смех один: с качающейся лодки не попасть и в сарай. Ну его к хренам, картечь надёжнее. Итого: бить в упор, вдоль оси баты, одним хорошим зарядом.

Любое чудо-оружие сначала пробует убить своего создателя — это у него вроде проверки на профпригодность. Гребцы-тлинкиты после того случая косились на пушку, как на злого духа, и пришлось Тыгаку растолковывать: дух здешний, прикормленный, жрёт только Котлеановых.

Переделали все три баты. Одну назначили в засаду, две — стеречь промыслы, наши и дружеские: пусть стоят на виду и самим видом отбивают дурные мысли. Обычные лодки пошли в разведку и в приманки. Туда я поставил лучших: Кетля с его кровниками — чистый спецназ, только в шкурах — и Уралова. Опаснее дела на этой войне не было, но и злее этих двоих — тоже.

Сам я сел на канонерскую. Раньше полез бы в приманку первым, но уроки этой зимы даром не прошли: рисковать — так с главным козырем в руках. А «Елисавета» по уговору ушла мористее, будто её вся эта возня не касалась вовсе. Пусть соглядатаи Котлеана так и доложат.

А потом пошла сельдь. Не косяк — стихия: вода у берегов потемнела и будто закипела, серебро шло стеной, забивалось на мелководье, в ловушки, чуть не на голый песок. Доставка на дом, только успевай брать!

Птица пикировали на воду без перерыва, подтянулись нерпы и сивучи, дальше по заливу закачались белые спины — белухи пришли плотно перекусить. А где-то вдали виднелись и фонтаны китов.