Чистая планёрка. Виноваты рынок, погода, поставщики и лично дикари. Присутствующие, как водится, ни при чём.

Он налил себе моего Дико-графского пунша и выпил, крепко крякнув.

— А по весне война будет. Это я вам, граф, точно говорю! Есть тут племена, которые с нами и разговаривать не хотят, и ждать они больше не станут. Помощи бы, ваше сиятельство!

— Помощь будет, — сказал я. — Весной приведу армию.

Сказал я это твёрдо и почти не соврал: армия у меня была обещана, только не Компанией и не в Петербурге. Ларионов приободрился так, что мне стало неудобно.

Утром «Елисавета» ушла, а я попросил Ларионова показать мне посты. И принялся по ходу дела задавать вопросы. Проще говоря, устроил мужику аудит.

Сколько людей способны держать ружьё? Ларионов сказал — все. Я попросил назвать поимённо, и вышло сильно меньше половины: кто болен, кто стар, кого нет на посту.

Кто стоит ночью? Караул. Где? У ворот. Один? Один! Ходит или сидит? Ларионов не знал.

Как подаётся тревога? Кричат. Кто кричит? Кто увидит. А если увидит тот, кто в лабазе за оградой?

Где порох? В погребе. Весь? Весь. Сколько нужно времени, чтобы втянуть людей и припас за ограду? Он посчитал вслух и остановился на середине.

К полудню я знал про этот пост больше, чем его начальник, и знание было из тех, что порождают скорбь. Люди разбросаны, службы не знают, караул формальный, оружие под замком в стороне от людей, сигнала нет. А держится всё на местных работниках, которых тут и в грош не ставят.

Затем попросил Мезенцева поговорить с людьми. Фрол с Дарьей пришли ко мне под вечер, вдвоём.

— Говорили с бабами, — сказала она. — И с работниками.

— И?

Фрол перечислил.

Двоих мужчин прошлой осенью держали на промысле полтора месяца и не заплатили ничем, кроме еды. Работа за харчи, без ведомости и без срока — знакомая схема, я такие видел на подмосковных стройках. Женщина из чугачей третий год живёт в посту, и родня её не может забрать: держат при алеутском промысловике, а он не отпускает. У другой летом отобрали улов — кодьякцы стали в устье своей заездкой, и рыбы на зиму не хватило. И гвозди, из-за которых Ларионов бранился за ужином, унесли те, кому за работу не заплатили железом.

— И ещё, — сказал Фрол и посмотрел на меня. — Это не один случай. Это тут так заведено.

— Все ваши так поступают?

— Нет, — сказала Дарья. — Не все. Но никого не наказали.

Беда. Охрана слабая, имущество, по местным меркам, богатое. Люди вокруг ненавидят хозяев и знают их распорядок. В девяносто третьем на такой объект заходили просто потому, что он стоял и сам просился. Богатый склад, дырявый забор и полсотни обиженных, знающих, где что лежит. Так объекты в другие руки и уходили — без стрельбы, за одну ночь.

И весенняя война, которой Ларионов ждал со стороны леса, показалась мне делом почти решённым. Пришлось жёстко встряхнуть Ларионова:

— Три вещи, Сергей Фёдорович. Первое: введите тревожный сигнал! Один на всех, днём и ночью, чтоб его слышали и в лабазах. Хоть колокол, хоть барабан, хоть выстрел по уговору — но один и всем известный. Второе: караул! Постоянный и вооружённый, обязательно с обходом, а не сидя у ворот. Третье: порох разделить и убрать от берега. Всё в одном погребе, под тропой, снаружи ограды — это не склад, а подарок колошам.

— Пороху у нас мало, — буркнул он.

— Тем более.

Он поморщился, но записал. Вид у него при этом был как у мужика, которому на планёрке зачитывают технику безопасности: слушаю, записываю, делать не буду.

Потом я велел вынести из амбара всё огнестрельное и разложить на снегу. Провозились час. Сорок с лишним стволов легли в ряд, и стало видно плачевное их состояние: кремни сработаны, замки не чищены, шомполов не хватает, а два ружья и вовсе оказались без замков — их держали в амбаре просто для счёта. Приписки, мать их! Что в ведомости сорок стволов, что в наличии сорок железяк — цифра-то сходится, а стрелять нечем.

Ларионов стоял над этим рядом и молчал.

— Кто из ваших умеет чистить замок? — спросил я.

Нашлось четверо.

— К вечеру пусть научат ещё десятерых.

А вот на припасе мы с ним поругались. Собак и юколу для берегового перехода он отпускал так, будто резал по живому: сначала долго считал, потом сказал, что без бумаги от правителя дать не может, потом — что даст, но половину.

Тут меня и прорвало.

— Сергей Фёдорович! Я Компании доверяю на четырнадцать тысяч, лично, из своего кармана, без записей на гербовой бумаге! А мне на копеечную юколу веры нет?

Кредит доверия, чёрт побери, работал строго в одну сторону. Он посмотрел на меня, потом на Фрола с его тетрадью, потом куда-то в стену — и распорядился выдать всё.

Потом был тяжёлый разговор.

— Сергей Фёдорович. Платите за труд! Не хотите деньгами — платите товаром, но бесплатно работать не заставляйте! Женщину, которую держат, отдайте родне.

Он вскинулся:

— Это уж мне решать, кого и как…

— Это вам решать, — согласился я. — А я скажу, как это считается с другой стороны. Каждый ваш промышленный, который взял чужую бабу и остался безнаказанным, приводит против вас двух новых воинов. Даже сам того не зная. Вы не порядок в посту навели, вы своими руками противнику войско набрали, и бесплатно.

— Так что же, им теперь кланяться?

— Не кланяться. Просто обращаться по-человечески!

Он не согласился, но пометил и это, и обещал разобрать хотя бы с женщиной.

На другой день пробили учебную тревогу.

Разумеется, ничего хорошего я и не ожидал, но получилась просто полная хрень, настоящий цирк на выезде. Более позорного зрелища я не видел со времен службы в армии, когда все напились тайно выставленной в каптерке брагой, а наутро приехал товарищ генерал и все с бодуна отправились на построение

Караульный ударил в подвешенный лемех, и полминуты его не понял никто. Потом побежали кто куда: половина к воротам, половина к лабазам. Бабы с детьми сбились посреди улицы, не зная, что делать. Амбар с оружием отпирали полчаса: ключ был у одного человека, и человек этот оказался на берегу.

Пожарные учения во всей красе. Сирена воет, народ неспешно выходит покурить, ответственный за эвакуацию в отпуске, огнетушитель просрочен с прошлого года. Разница только та, что там сгорит бумага, а тут вырежут баб с детьми.

Ларионов краснел и матерился, а толку — ноль! В конце концов, я не вытерпел:

— Сергей Фёдорович. Ваш пост готовят к резне. И готовят его не тлинкиты, а вы сами!

Он побледнел, потом побагровел.

— Ваше сиятельство, помилуйте! Они девять лет терпят. Девять лет!

— Терпели. Это не договор на десятый.

Он не нашёл, что ответить, и ушёл. В конце концов, вроде бы удалось навести порядок. Но через час, проходя мимо ворот, я увидел, как сменившийся караульный сел на бревно, привалился спиной к столбу и зевнул.

Ну конечно. Эффект от любого разноса держится ровно до конца рабочего дня.

Утром следующего дня ко мне подошёл Мезенцев и заявил, что если мы хотим добраться до Ситки, то надо прикупить нарты взамен брошенных на Медной, собак, провианта и нанять проводников. Я тут же приказал Тыгаку оповестить толкавшихся на торге индейцев, что готов щедро заплатить за необходимое:

— Беру нарты, собак, юколу, пеммикан. Нужны проводники — люди, знающие берег до самой Ситки. Плачу ромом!

Слово «ром» толмач мог бы и не переводить. Твёрдая валюта. Конвертируется мгновенно, без банка, без курса и без вопросов о происхождении средств.

К вечеру у ворот ждали продавцы из двух племён. Они стояли отдельными кучками, друг на друга не глядя. Тлинкиты держались как хозяева, которые делают одолжение. Чугачи вели себя проще, но торговались злее.

Чугачи — местное племя. Ростом невысокие, скуластые, кожа темнее меди на солнце, волосы чёрные, жёсткие и прямые, надо лбом подрезаны ровной чертой. У двоих старших в нижней губе были прорези, а в прорезях — вставленные плашки зелёного камня, из-за чего казалось, будто человек всё время что-то жуёт и вот-вот выплюнет. Пирсинг, мать его. У колошей такие штуки таскали только женщины, и возможно, поэтому тлинкиты смотрели на чугачей несколько свысока.