— Дарья, спроси, ищут ли её до сих пор?

Дарья спросила. Седая Выдра ответила, не поднимая головы, одним словом.

— Нет.

Ну да, два десятка лет прошло, как-никак!

— Тогда переведи вот что. У меня прибрежные взяли трёх человек — женщину и двух мужчин. Прошлой осенью, на Ситке. Разделили и продали в глубину материка. Плачу за них ромом, железом, чем угодно. Спроси у всех: слышал ли кто про троих русских?

Когда Дарья перевела, в землянке заговорили все разом, и я успел было обрадоваться… Как оказалось, преждевременно.

Первым, отчаянно жестикулируя, заговорил Большой Бобёр, и воины у входа закивали. Хитрый Лис спросил про приметы, пришлось перечислять: женщина лет тридцати, мужики, один рыжий, приметный, запомнился бы всякому. Но Лис покачал головой.

— Не слышали, — «перевела» Дарья.

— Совсем?

— Совсем. Может, дальше их увели, за горы. Туда «желтые ножи» не ходят.

Мастер у стены что-то коротко сказал, и люди вокруг невесело засмеялись.

— Что он?

— Говорит, что у них тоже никто не знает, где Звонкая.

Я кивнул мастеру, а тот — мне.

Седая Выдра, наконец, передала колокольчик женщине, сидевшей в глубине землянки с ребёнком на коленях. Ребёнок, естественно, немедленно потянулся к игрушке, и звон снова пошёл гулять по землянке.

Старуха повернулась ко мне и заговорила — долго, и лицо у Дарьи делалось всё более озабоченным.

— Что?

— Она говорит: вы показали нам своё. Огонь, воск, глина — все смотрели.

— Это так! — согласился я.

Дарья дослушала и перевела остальное так, как ей было велено ещё третьего дня: слово в слово.

— Теперь они покажут нам. Это будет честно!

Тлагу, тот самый мастер, что сидел у стены и сказал про Звонкую, разложил на шкуре три самородка — не слитки, а три крупных куска, рождённых самой землёй.

Дальнейшие события были исполнены глубокого смысла для Степана, что-то, похоже, поняли Баженов и один из промышленных. Остальные же видели непонятную суету, напомненную то звонкими, то глухими ударами молотов по меди.

У меня возникли ассоциации с «сетевым шаманством» наших айтишников: бормочут непонятные слова, делают тоже нечто непонятное, а в итоге — бац! — и всё заработало. Так и тут, три самородка срослись в цельный кусок, которому постепенно придали форму ножа. Результат понятен, а суть процесса так и осталась в тумане.

Первому Тлагу подал готовое лезвие именно мне, не Степану, хотя именно он демонстрировал им мастерство. Значит, в их глазах, я, как вождь, и нёс главную ответственность. И за успех, и за возможный провал. Впрочем, в 90-е у нас были похожие порядки: за всё спрашивали с главного. И «критиковали» частенько из огнестрела.

Я попробовал кромку ногтем. Ничего, острое.

— Степан, что скажешь?

Он взял нож, осмотрел, щелкнул по ножу ногтем и прислушался к звуку, потом тоже попробовал кромку и вернул изделие мастеру.

— Твёрже нашей отливки будет, — сказал он громко и хмуро. — Ежели по совести говорить.

— Отчего?

— Оттого что холодом бьют, вашсиясь. Литая медь мягкая, хоть ты что с ней делай, а битая твердеет. Оттого она у них и зовётся живой.

Вот и вся их сакральность, вокруг которой я всю неделю ходил, как вокруг забора. Земля родит металл готовым, холодная ковка делает из него оружие, а переплавленный кусок теряет твёрдость. «Мёртвая медь» не в переносном смысле, а в буквальном. Получается, меня всю неделю вежливо слушали, как слушают приезжего дурака с хорошим товаром.

У очага возилась средняя дочь Седой Выдры. Колокольчик она подвесила высоко, чтобы ребёнок не оторвал, а взамен высыпала на шкуру горсть всякой всячины: ракушки, зубы, обкатанные речные камешки. И среди них — какой-то пестрый камень. По сколу синева, переходящая в жёлто-красное, и всё это отливало, как разлитое масло.

Степан присел рядом на корточки, увидел его, и аж замер.

— Гляньте-ка, вашсиясь!

Он положил обломок мне на ладонь. Камень оказался на удивление тяжелым.

— Что это?

— Медный колчедан. Тот самый, руда медная. Хотя… Скорее, что медно-железистый[1]. Первый у нас на заводе возами возили, а второй за примесь к нему шёл.

Я повертел камень и вернул.

— Это руда?

— Руда, вашсиясь. Из неё медь и плавят.

— И сколько можно меди выплавить из пуда этого колчедана?

— Из такой — от трети до половины веса!

Ой, как интересно-то! На этом можно, пожалуй, сыграть. Своя медь, без Седой Выдры, без разрешений, без родовых прав — плавь сколько хочешь.

Подобрав камень, подобранный у ребёнка среди зубов и ракушек, спросил:

— Дарья, спроси, откуда у них такие?

Та спросила у хозяйки, потом у подошедшего Тлагу. Оба ответили одинаково и без интереса: попадаются, где медь берут.

— И много их там?

Тлагу дёрнул плечом и отошёл. Короче, ценность руды они не понимают. Так, камешки какие-то, валяются себе и валяются!

— Степан, — сказал я вполголоса. — Камень возьми. Только один, и больше по сторонам не рыскай.

— Дык, а чего…

— Один камень — это так, на память взяли. Два камня — это уже показать интерес. Понял?

Кузнец упрятал обломок за пазуху и старательно уставился в огонь.

Торг начался вечером, и та сторона вела его, как положено: долго, с перерывами на еду и без всякой спешки. Мы же торопились, но вынуждены были это скрывать.

Посоветовавшись с Баженовым и Степаном, предложил поставлять им бронзовые заготовки ножей. Стали им сейчас дать не могу, готовыми ножами торговать невыгодно, слишком много мороки с доделкой, а мастеров — всего двое. Отливка же множества одинаковых заготовок намного проще.

— Точнее, один раз повозиться придётся, когда кокиль[2] делать будем, — пояснил Степан. — Иначе не выйдет, разовая форма воска требует, а возвращается его после вытопки, дай бог, половина.

Это порадовало, олова-то у нас хватит тысячи на полторы ножей, медь с обшивки «Клео» содрать можно, там даже больше, чем нужно. Я опасался, что возникнет проблем с воском, но оказалось и её обойти можно. Красота! А доводить литую заготовку «жёлтые ножи» умеют не хуже нас.

— Мы привезём заготовки, — сказал я. — Бронзу, отлитую в форму. Кромку и рукоять доделаете сами, как вам привычно.

Дарья перевела, и Тлагу ответил первым, минуя вождей.

— Спрашивает, какая бронза. Та, что рубила?

— Та самая.

Испытание они помнили. Ещё бы! Дальше заговорил Хитрый Лис, и рожа у него при этом при этом была… хитрая.

— Спрашивает: сколько привезёте и сможете ли каждый год.

— Столько, сколько возьмёте. И каждый год, если дорога будет открыта.

Баженов наклонился к моему уху:

— Он не себе берёт, граф. Погонит за горы и продаст втрое против нашей цены, а то и вчетверо!

Перекупщик, короче. Ладно, пофиг! Весь рынок нам сейчас всё равно не покрыть, а оптовая цена меня устраивает.

— Ну, хорошо, спекулянт краснолицый. А что в ответ-то нам дашь?

Сначала мне предложили шкуры: бобёр речной, куница, лиса, немного выдры. Каланов у них нет — до моря далеко, зато довольно много рыси.

В любом случае, мехов у них оказалось немного. Поинтересовался медью.

Тлагу принёс свёрток и выложил три куска.

— Это что, всё? — потрясённо спросил я.

— Это его, — ответила Дарья, коротко переговорив с мастером. — У других своё. Спрашивать надо каждого.

— Сколько я увезу этой осенью?

Она перевела, и ответили сразу трое, все по-разному.

— Пуда два, — прикинула Дарья. — Может, три.

Два пуда! Да это ерунда какая-то, курам на смех! Ладно, попробую зайти с другой стороны:

— А если мы будем брать вот такие камни? — Я показал на Степана, и тот вытащил обломок из-за пазухи. — За камень тоже дадим товар. Хорошо дадим!

Разговор поначалу вышел вяло: принесут мастера такие камешки — поменяем товар, отчего нет, а специально за ними никто не пойдёт. Тут я окончательно укрепился во мнении, что они понятия не имеют, что такое медная руда. Самородки добывают, а медь — нет. Отлично!