— Это могло бы объяснить слабый запах. Но ты, кажется, даешь понять, что он был сильнее.

Джон вскинул руки в жесте растерянного недоумения. Было очевидно, что он не в силах полностью это объяснить.

— Прорывалась ли стая за стены? — спросил Адам.

— Нет, Ваша Светлость, — ответил Джон. — Они постояли за воротами какое-то время, а потом ушли обратно в лес.

— Это хороший знак, Ваша Светлость, — вставил Хейворт. — Похоже, они не стали агрессивнее. Просто искушение было слишком велико.

— Поговори со своими людьми, — распорядился Адам, обращаясь к Джону. — Выясни, как это произошло. Если это имело отношение к нападению, я не хочу, чтобы подобная ошибка повторилась.

— Слушаюсь, Ваша Светлость. — Джон поклонился и поспешно покинул комнату.

Следом ушел и Хейворт, пообещав через день представить Адаму подробный план по борьбе со стаей. Адам уперся локтями в стол и потер лоб кончиками пальцев. Неужели что-то столь простое, как плохая привычка мыть руки после завтрака, могло привести к

такому кошмару? Это казалось маловероятным. Сколько раз сам Адам отправлялся на прогулку, съев на завтрак почки или ветчину? Не было никакой гарантии, что он мыл руки достаточно тщательно, чтобы полностью истребить малейший аромат. И все же стая никогда не нападала на него.

Он переплел пальцы и положил подбородок на сложенные руки, размышляя. В одном Джон был прав: стая определенно интересовалась Атласом больше, чем кем-либо другим. Даже Персефона, оказавшаяся в самой гуще схватки, получила больше травм от падения, чем от волков, хотя все могло измениться в один миг, если бы не подоспел Адам.

Стая вернулась в лес. Адам внезапно вспомнил об этом. Он тут же вскочил и направился к дверям кабинета. Он вышел на лестничную площадку первого этажа. У парадной двери должен был находиться либо Бартон, либо лакей. Там был лакей.

Адам на мгновение задумался, прежде чем вспомнил имя мужчины.

— Джозеф.

Тот поднял взгляд.

— Передай Бартону, что я хочу, чтобы он послал за мистером Джонсом в Сифтон. — Если стая больше не представляла угрозы, следовало пригласить лекаря.

Лакей Джозеф поклонился и ушел передать поручение.

— Адам? — послышался голос матери, странно придушенный и надломленный. Он обернулся и увидел ее: она стояла у дверей малой гостиной, сжимая в руках скомканный платок, а на глазах ее были настоящие слезы.

Слезы? Адам никогда не видел мать плачущей. Ни разу в его жизни.

— Что случилось? — В его голосе просквозила тревога.

— Могу я поговорить с тобой? Пожалуйста. — Куда делся ее снисходительный тон? Она обратилась к нему почти так, словно он был взрослым мужчиной.

Адаму стало не по себе. Он осторожно вошел в гостиную, не сводя с матери настороженного взгляда. Она вела себя странно: дергалась, нервничала.

— Возможно, тебе стоит присесть, — предложил Адам.

— Прости меня, Адам. Я знаю, ты хотел, чтобы я помогла с Персефоной. — Она, казалось, побледнела еще больше. — Я уверена, что подвела тебя. Ты, должно быть, так разочарован... — Ее голос сорвался. Мать сделала несколько судорожных вдохов.

— Сядь, матушка. — Адам взял ее под локоть и подвел к креслу.

Она слабо улыбнулась ему.

— Иногда ты так похож на своего отца, — произнесла она с затуманенным взором, — того добрейшей души человека.

Глаза Адама, должно быть, стали вдвое больше. Мать никогда не сравнивала его с отцом. До этого момента он не мог бы даже предположить, сочла бы она подобное сходство положительной или отрицательной чертой.

— Ты в порядке, матушка? — Адам наблюдал за ней с растущим беспокойством.

— О... — Она махнула рукой, хотя ее лицо было воплощением смятения. — Я надеялась, что ты никогда не узнаешь о моем самом постыдном изъяне.

— Изъяне?

— Я не умею вести себя с больными, Адам. Я становлюсь невыносимой. Всегда была такой и остаюсь сейчас. — Она вытерла глаза. — Даже когда я была ребенком, и кто-то из моих братьев или сестер простужался, я доводила нашу бедную няню донервного срыва своей суетой. Моя мать всегда говорила мне, что все изменится, когда я сама стану матерью — что проснется некий материнский инстинкт.

Адам совершенно запутался. Мать явно нуждалась в утешении.

— У Персефоны было много крови. Я не виню тебя за то, что ты оказалась не готова к такому.

— Я только усугубила ситуацию, я знаю! — Она снова вскочила и начала мерить комнату быстрыми, рваными шагами, утирая лицо дрожащей рукой. — Я всегда была моим собственным проклятием.

— Всегда? — Адам застыл, пораженный. Мать, эта икона самообладания, сейчас казалась натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть. Она выглядела настолько хрупкой, будто могла лишиться чувств от любого звука.

«Бедная женщина»... Адам лишь тяжело вздохнул.

— Второй хирург и вовсе выставил меня, отправил на два дня к священнику, — выдавила она сквозь рыдания, так что конец фразы потонул в слезах. — Изгнана... выброшена из собственного дома. От моего бедного мальчика.

— Погоди. — Адам замер. — Выставил? Второй хирург?

— Я уверена, что сделала только хуже. Я так нервничала, так переживала во время первой...

— Первой операции? — уточнил Адам.

Она кивнула и продолжила:

— И мне не становилось лучше. Напротив, становилось только хуже. Следующие хирурги требовали, чтобы я уехала еще до их приезда. И... и... — Она почти зарыдала. — Я была рада уехать. Счастлива! Что я за мать такая, если в подобную минуту помышляю лишь о бегстве? Это же против самой природы...

Мать упала на диван, громко рыдая. Адам тоже сел. Значит, всякий раз, когда она уезжала перед его операциями, она делала это по просьбе — нет, по требованию хирургов, если только ее рассказ не был преувеличен. Неужели ее поспешные отъезды действительно объяснялись непереносимостью вида больных?

Она всегда возвращалась, когда он уже шел на поправку, когда все трудности и опасности оставались позади. Но ведь были и другие случаи, когда она покидала Фалстоун, никак не связанные с болезнями, операциями или травмами. По крайней мере, он так это помнил. Возможно, у него просто было расстройство желудка или простуда, о чем он не сохранил воспоминаний. Адам не мог припомнить, чтобы отец болел в то время.

— Ваша Светлость? — вежливо спросил чей-то голос из дверного проема. Неужели никто в этом доме не понимает, что он занят важными мыслями? Каждые несколько минут, казалось, кто-то требовал его внимания.

— Что еще? — огрызнулся он.

Молоденькая горничная в дверях отпрянула. Адам узнал ее — ту самую, что подавала ему свежую воду, чтобы отмыть руки, и поддерживала добрым словом, пока он оказывал помощь Персефоне.

— Ее Светлость спрашивает вас, — сказала горничная. — Она кажется встревоженной.

Адам вскочил на ноги прежде, чем она закончила первое предложение.

— Извини меня, матушка, — бросил он, пересекая комнату.

Маленькая горничная стояла у двери, когда Адам проходил мимо, глаза ее были опущены, а на лице читалась обида.

— Прости, что накричал на тебя, — сказал Адам, сам с трудом веря, что извиняется перед кем-то, а уж тем более перед горничной. — У меня был очень тяжелый день.

— Благодарю вас, Ваша Светлость, — тихо ответила она.

— Благодаришь? — переспросил Адам, направляясь к лестнице на второй этаж, горничная следовала за ним.

— За извинение, — пояснила она. — Я знаю, вы не обязаны, и, наверное, вам даже не положено этого делать.

Адам пожал плечами.

— Наверное, нет.

— Знаете, вы совсем не такой, каким вас считают люди.

— И какой же я? — спросил Адам, уже начиная жалеть о том, что на миг забыл о своей обычной суровости.

— О вас отзываются как о человеке грозном и холодном, но на деле… я никогда не видела, чтобы мужчина так заботился о жене, как вы о Ее Светлости. И вы извиняетесь перед тем, кто, по идее, ниже вашего внимания. Это не то, чего люди ждут от герцога Килдера.

— Тогда, быть может, ты будешь так любезна и сохранишь это в тайне от широкой публики? — Его тон немного смягчился, а настроение даже улучшилось после этого короткого разговора.