позволял себе думать о тех временах — о жестоких операциях и долгом, мучительном восстановлении.

Адам тер и споласкивал руки снова и снова, пока кожа не покраснела — теперь уже не от крови, а от его неистового усердия. Но тщетно: каждая линия, каждая крохотная морщинка на ладонях оставались неестественно темными, а под ногтями все еще виднелись бурые следы.

Понадобится время, чтобы окончательно отмыться, хотя Адам не верил, что когда-нибудь сможет выкинуть из головы образы последних нескольких часов.

— Адам... — донесся до него приглушенный стон. Он быстро вытер руки и бросил таз с мутной, розовато-рыжей водой.

Он сел рядом с Персефоной и сжал ее пальцы в своих. Слеза скатилась по кончику ее носа. Адам нежно смахнул ее.

— Она скоро закончит? — с трудом выговорила Персефона.

— Скоро, — прошептал Адам. Она словно немного расслабилась, почувствовав его поддержку. Адам не думал, что она вообще что-то видит сквозь заплывший глаз. Ее боль, должно быть, была почти невыносимой.

— Адам?

— Да, дорогая? — Дорогая? Адам на мгновение замер, пораженный тем, как естественно это слово сорвалось с его губ.

— Пожалуйста, останься со мной, — прошептала Персефона. Он не знал, что подтолкнуло его к этому порыву, но он наклонился и легонько поцеловал ее в лоб, задержавшись на мгновение дольше необходимого.

«Если и ты останешься со мной», — едва шевельнул он губами, не произнося ни звука.

Он оставался рядом, пока горничная не затянула последний стежок и не обернула ногу Персефоны чистыми полосками льна.

Через несколько минут они сидели на скамейке у изножья её кровати, Персефона прижималась к нему, свернувшись и уткнувшись в его грудь, а он обнимал ее. Служанки меняли постельное белье — то, что было, оказалось безнадежно испорчено кровью, водой и бренди. С тем же успехом она могла бы прилечь на кушетку в своей гостиной, но Адам не пожелал об этом и слышать. За те несколько минут, что он держал ее, Персефона уснула.

Наблюдение за ее сном стало его привычкой за последние два месяца. Но никогда еще он не смотрел на нее так пристально, как сейчас. Она была бледной, в синяках и явно страдала от боли. Пока не приедет хирург из Хоика или лекарь из Сифтона, они не узнают, сломана ли лодыжка. Только время поможет сойти отеку с лица. А что, если в раны попала инфекция? Заражение крови может развиться быстро.

Нет, Адам покачал головой. Он вылил столько бренди, что хватило бы очистить раны целому армейскому полку. Но будет ли этого достаточно? Он ведь не медик.

— Ваша Светлость?

Он поднял взгляд на горничную.

— Ее Светлости нужно переодеться в чистую ночную сорочку.

— Разумеется. — Адам наклонился к жене. — Персефона. — Легкий толчок, и она зашевелилась. — Персефона? Она посмотрела на него, ее взгляд был туманным от усталости и смятения. — Твоя горничная собирается тебя переодеть. Было бы лучше, если бы ты проснулась.

Она кивнула, но все еще казалась далекой, полусонной. Адам взглянул на свою одежду, покрытую пятнами крови и грязи.

— Мне тоже нужно переодеться.

Персефона приподнялась и слабо улыбнулась. Она кивнула, но взгляд её оставался отрешенным, словно она всё ещё была во власти сна.

— Мы позаботимся о ней, Ваша Светлость, — сказала горничная. Краем глаза Адам заметил, как другие служанки согласно кивают.

— Пошлите за мной, если ей что-нибудь понадобится, хорошо?

— Конечно, — отозвались те. Служанки смотрели на него в упор, как на влюбленного мальчишку, расплываясь в приторных улыбках и глядя на него чересчур понимающими глазами. Адаму внезапно стало ужасно не по себе.

— Постарайся отдохнуть, — бросил он Персефоне и, настороженно поглядывая на женщин, вышел так быстро, как только позволяло его достоинство.

32.

Управляющий Фалстоуна, мистер Хейворт, ждал в кабинете Адама, когда тот вошел туда спустя несколько минут после того, как сменил окровавленную одежду. Бартон сообщил ему, что управляющий желает поговорить с ним.

— Надеюсь, у тебя есть новости относительно стаи. — Адам не стал тратить время на приветствия и прошел прямиком к своему столу.

Хейворт кивнул, комкая в руках шляпу. Он сел, когда Адам жестом разрешил это.

— Мы с сыном последние несколько дней объезжали леса Фалстоуна. Ваша Светлость, там видны следы браконьерства. И весьма масштабного.

— Значит, стае стало трудно находить дичь?

— Они расширяют свои охотничьи угодья, — подтвердил Хейворт.

— Даже в самые суровые зимы они не нападали на всадников и не приближались к воротам замка, — заметил Адам. — Сегодня же они сделали и то, и другое.

Хейворт снова кивнул в своей характерной манере. Это не всегда означало «да», обычно он лишь подтверждал, что услышал сказанное.

— То, что они становятся агрессивнее, особенно по отношению к людям, дурной знак для диких зверей.

— Поверь мне, Хейворт, я это прекрасно осознаю.

— Ваша Светлость, у меня есть предложение, как оттеснить стаю обратно в чащу.

— Излагай свое предложение.

— Сначала нужно пресечь браконьерство. Гвардейцы вдоль дорог помогли бы делу и, возможно, не подпустили бы стаю к воротам.

— Если только волки просто-напросто не сожрут этих гвардейцев, — парировал Адам.

— Несколько приманок выманят их обратно в лес. На северной стороне больше дичи. Как только стая поймет это, они там и останутся.

— И как же нам заставить их это понять?

— С помощью запаха, — ответил Хейворт. — У волков острый нюх.

В этой идее было здравое зерно. Гончих ведь тоже натаскивали по следу.

— Пожалуй, стоит попробовать, — согласился Адам. — Разумеется, в лесу Фалстоуна стоят два коттеджа арендаторов, а также твой собственный дом. Найди путь в обход них.

— Конечно, Ваша Светлость.

— Джон Хэндли, Ваша Светлость, — объявил от двери Бартон. Адам поднял глаза. Джон чувствовал себя в высшей степени неловко. Он сумел уйти от стаи нападающих волков, ведя под уздцы хромую лошадь, и при этом даже не побледнел, но стоило ему оказаться в одной из жилых комнат замка, как он, казалось, был готов лишиться чувств.

— Входи, Джон. — Адам заговорил тоном, не терпящим возражений. Тот сделал шаг-другой внутрь, но остался стоять у самой двери, низко опустив голову. — В чем дело? — спросил Адам.

Джон ни за что бы не пришел в замок и не позволил бы проводить себя в кабинет — да и Бартон не привел бы его сюда, — если бы его весть не была срочной.

— Атлас, Ваша Светлость, — пробормотал Джон.

— Что с Атласом?

Неужели раны коня уже оказались смертельными? Персефона будет безутешна. Адам и сам почувствовал щемящую боль в груди. Он видел, как Атлас защищал Персефону в том лесу. Без сомнения, он спас ей жизнь.

— Кажется, я знаю... У меня есть догадка, почему стая напала именно на него.

— Помимо того, что он оказался в лесу в разгар зимы?

Джон кивнул.

— Что тебе удалось узнать?

— Мы как раз обмывали его раны, Ваша Светлость, и никак не могли не почуять запах... престранный, надо сказать.

— Запах? — Это было более чем загадочно.

— Да вроде как... ну, точь-в-точь как от шмата бекона.

— Бекона? — Хейворт эхом повторил недоуменный вопрос Адама.

— Да, Ваша Светлость. И я вот думаю, не потому ли волки набросились на Атласа. Они не тронули ни меня с моей лошадью, ни вас с Зевсом. Не по-настоящему, если учесть, как рьяно они наседали на Атласа. Ее Светлость могла тоже пропитаться этим запахом, и вот почему стая заинтересовалась ею, хотя и не так сильно, как Атласом.

— Ты говорил о запахах, Хейворт. — Адам посмотрел на своего управляющего. — Может ли запах бекона служить приманкой?

Хейворт подтвердил это кивком.

— Каким образом лошадь могла пропахнуть мясом? — спросил Адам у Джона.

— Все, что мне в голову приходит: кто-то из конюхов плохо помыл руки после завтрака или, может, сунул кусок бекона в карман, чтоб съесть попозже, да и запачкал коня или седло, или еще что вроде того. — Акцент Джона всегда становился грубее, когда тот был расстроен. Неряшливость персонала должна была вывести из себя человека, который так гордился своими конюшнями.