— Ага! — воскликнул он, заметив портняжные ножницы на дне коробки с обрезками ткани. Адам схватил их. Когда он вернулся, Гарри стоял у кровати Персефоны и держал ее за руку.

— А матушка?

— Прилегла, — ответил Гарри. — Только и твердила, что ей очень жаль.

Адам остался в одной рубашке, чтобы ничто не стесняло движений.

— Держи ее крепче. — Адам указал на ногу Персефоны. — Не хочу случайно порезать ее.

Гарри кивнул и руками прижал ногу Персефоны к матрасу. Она вскрикнула от боли.

— Прости, — шепнул Гарри.

Адам подсунул кончик серебряных ножниц под тугой край сапога и нажал. Дюйм за дюймом он осторожно разрезал кожу сапога. Кровь просочилась внутрь, но, к счастью, раны там заканчивались.

Сапоги послужили ей своего рода щитом. Адам вздохнул с облегчением, когда нога наконец была свободна. Он не порезал ее и не причинил лишней боли. Изрядная часть мучений должна была утихнуть просто от того, что ступню больше не сдавливало.

— Будь добр, принеси таз для умывания, Гарри, — Адам почувствовал, как к нему возвращается усталость.

— Ты хоть понимаешь, что это уже третий раз за последние несколько минут, когда ты просишь меня что-то сделать? — Гарри пересек комнату и подошел к умывальнику.

— Ну уж извини, Гарри, — в его словах прозвучал явный сарказм, пока он стягивал со стола полотенце. — Поскольку больше помочь некому, я предположил...

— Я не жаловался на работу, — Гарри поставил таз на прикроватный столик и налил воды из кувшина. — Просто обычно ты не просишь. Ты приказывешь.

— Ты бы предпочел, чтобы я приказывал? — Адам окунул ткань в ледяную воду.

— Нет, если честно.

Неужели он всегда ведет себя так властно? Пожалуй, да. Это осознание неприятно кольнуло его. Адам не мог объяснить почему, но это его задело. Он отогнал эту мысль и принялся смывать кровь со ступни Персефоны. При первом же прикосновении она вздрогнула.

— Прости. Я знаю, вода холодная. Пройдет какое-то время, прежде чем с кухни принесут горячую.

Персефона не ответила, но лежала смирно, зажмурившись от боли. Адам продолжал очищать раны. Лодыжка распухла — как минимум растяжение, а возможно, и легкая трещина. И все же она шла на этой ноге, не жалуясь, не проронив ни слезинки. И подумать только, когда-то он считал ее трусихой.

— Гарри... — Адам осекся, готовый отдать очередное указание. По причинам, которые он не желал анализировать, он перефразировал свои слова в просьбу. — Будь добр, проверь, не нужно ли чего-нибудь матушке?

— Разумеется. — Гарри слабо улыбнулся и вышел из спальни как раз в тот момент, когда вошла горничная.

— Первый кувшин с горячей водой, Ваша Светлость. — Она поставила его на столик рядом с тазом.

— Вылей холодную воду, если не трудно.

Он очистил почти всю кровь со ступни и принялся за лодыжку. Персефона издала почти неслышный стон.

— Я постараюсь помягче, — пообещал он.

Адам сидел на кровати, одной рукой поддерживая ее ногу, а другой осторожно ее обмывая. Это занятие странным образом успокаивало и приободряло его. Он ненавидел чувствовать себя бесполезным и в эту минуту знал, что помогает. Не просто помогает вообще, а помогает ей. Почему-то это различие было для него важным.

— Я могу сделать это сама, Ваша Светлость. — Горничная, видимо, ожидала, что он передаст ей свои обязанности. Адам молча покачал головой, нежно смывая кровь с

лодыжки. — Герцогу не подобает выполнять работу горничной или лекаря, Ваша Светлость.

— Пожалуй. — Адам по-прежнему не поднимал глаз. — Но разве на мужа не возложена обязанность заботиться о жене во время недуга?

— Именно так, Ваша Светлость, — в голосе горничной слышалось крайнее замешательство.

— В таком случае я осмелюсь утверждать, что забота о собственной жене — дело вполне достойное.

Боже, лодыжка ужасно распухла, и к ней было больно прикасаться, если судить по тому, что Персефона продолжала морщиться.

— Так не принято.

— А когда это герцога Килдера заботило что принято, а что нет?

На ощупь кости были на месте. В худшем случае небольшая трещина. В этом Персефоне, по крайней мере, повезло.

— Слушаюсь, Ваша Светлость.

После этого горничная прекратила нотации, сосредоточившись на том, чтобы подавать Адаму иглы и пинцет для очистки ран от сора, и принося свежие ткани, пока вторая служанка не принесла очередную порцию горячей воды. В тишине они работали вдвоем: Адам очищал глубокие порезы и промывал ногу, а горничная занималась ее разбитой головой и заплывшим глазом. Персефона не произнесла ни слова. Адам лично отмыл каждую каплю крови с ее ноги — от колена до самых пальцев. Он насчитал четыре глубокие раны длиной в несколько дюймов и еще два десятка более поверхностных. Больше всего его беспокоила лодыжка, тем более что он понимал: помочь тут ничем не может.

Пришлось позвать двоих лакеев, чтобы они подержали Персефону, пока Адам выливал почти целую бутылку бренди на раны. Впервые за полчаса тишина была нарушена. С ее губ не сорвалось ни слова — только душераздирающий крик агонии. К тому времени как он закончил обработку

ран, Адам был вконец изможден. Слышать ее явные страдания и знать, что причиной их стал он сам — пусть даже это было необходимо — оказалось для него почти невыносимым. Он уперся руками в кровать, сгорбившись и низко опустив голову. Он не мог продолжать. У него не осталось сил.

— Я зашью раны на ноге, Ваша Светлость. — Впервые за те месяцы, что она здесь работала, горничная Персефоны заговорила с Адамом с искренней добротой и уважением. Раньше она казалась лишь впечатленной его титулом и, возможно, репутацией. В этот момент она была впечатлена самим Адамом. Для него это был совершенно новый опыт. Адам повернул голову и посмотрел на нее. Она слегка улыбнулась — жест, который раньше он бы не одобрил со стороны прислуги. Но Адам лишь кивнул и отодвинулся, позволяя ей закончить уход за Персефоной.

Горничная, помогавшая им ранее, унесла груду мокрого, окровавленного белья. Она тоже сочувственно улыбнулась ему. Адам не помнил, чтобы в его адрес когда-либо расточали столько улыбок. Это сбивало с толку.

— Ей уже получше, — сказала служанка. — Не такая бледная.

Адам взглянул на Персефону и мгновенно понял, что это неправда. После прижигания бренди она стала еще бледнее, притихла и замерла. Ложь, какой бы невинной или благонамеренной она ни была, всегда была для него неприемлема. До этого момента. Сейчас ему нужна была эта ложь. Маленькая служанка, которую он видел в замке десятки раз, пыталась его утешить. Обычно она лишь испуганно приседала в реверансе и убегала. Так поступали все слуги. Но сейчас она стояла рядом, не дрожа и не боясь, стараясь подбодрить его как могла.

— Спасибо, — пробормотал Адам.

Она протянула ему чистое полотенце.

— Здесь свежая вода, — она кивнула на таз. — Чтобы вы могли вымыть руки.

Адам взглянул на свои ладони. Кровь забилась в каждую складку кожи, окрасив их во все оттенки — от бледно-розового до почти черного. Он смотрел на них в каком-то мрачном оцепенении, не в силах отвести глаз.

— Вам станет легче, когда смоете это, Ваша Светлость, — мягко сказала девушка. — Сердце любого человека заболит, когда увидишь кровь своей жены.

Он кивнул и молча подошел к умывальнику. Адам погрузил руки в теплую, спокойную воду. Красные нити закружились, затуманивая прозрачность. Одной воды было мало. Адам взял полотенце — единственное чистое во всем доме, как ему показалось — и принялся тереть.

Сердце любого человека заболит.

Адам не мог представить, что это чувство можно описать как-то иначе. Сам он вышел из этой передряги невредимым, и все же он чувствовал боль — внутреннюю, ноющую боль.

Адам взглянул на Персефону. На ее лице застыло выражение крайнего страдания. Тихие стоны вырывались у нее из горла, пока горничная кропотливо зашивала раны. Адам помнил эту боль — ощущение, когда тебя сшивают заново. Это была боль, наслоившаяся на боль. Он годами не