— Слушаюсь, Ваша Светлость, — горничная присела в реверансе, когда они достигли двери в малую гостиную Персефоны. — Если и вы не скажете миссис Смитсон, что я тут болтала с вами, вместо того чтобы исчезнуть, как мне велено.

— Как тебя зовут? — спросил Адам.

— Фанни Хартли, Ваша Светлость.

— Хартли? Джеб Хартли...

— Мой дядя по отцу.

— Я сохраню твой секрет, Фанни Хартли, если ты сохранишь мой.

Она улыбнулась той самой кривоватой улыбкой, которая, казалось, была у всех Хартли.

Войдя в комнату, Адам застал Персефону бодрствующей. Она сидела в постели, что несказанно его удивило. У неё было полное право на слабость, право забыться сном на долгие дни, но она не стала. В это мгновение Адам понял: он понятия не имел, какая сила скрыта в этой женщине.

Ее взгляд заставил его замереть на месте. Она выглядела обеспокоенной, даже испуганной. Адам присел на край ее кровати. Когда это место успело стать его любимым?

— В чем дело, Персефона?

— Я тут вспоминала свою прогулку, — тихо проговорила она.

— Наверняка это может подождать, пока ты окончательно не поправишься. — Он позволил своим пальцам дюйм за дюймом подобраться к ее руке. Ему хотелось взять ее за руку, но он не осмеливался коснуться ее, помня, как она отстранилась в прошлый раз.

— Там были странные вещи, Адам.

Он коснулся ее пальцев кончиками своих. Она, казалось, не заметила.

— Вещи, которые я сначала приняла просто за нелепицу, но... — Она пошевелилась, поморщившись от резкой боли, должно быть, в ноге. — Но их слишком много для простых совпадений.

— Что ты имеешь в виду? — По ее тону Адам понял, что Персефона говорит совершенно серьезно.

— То, что случилось сегодня, — сказала она. — Я не верю, что это было случайностью.

33.

Тот факт, что Адам, казалось, мгновенно ей поверил, встревожил Персефону еще сильнее. Она втайне надеялась, что ее подозрения были лишь следствием сильного удара по голове или, возможно, пронзительной боли в ноге.

— Расскажи мне об этих совпадениях, — Адам посмотрел ей прямо в лицо, не выказывая ни тени неловкости.

— Джон не подсаживал меня в седло, — произнесла она. — Обычно конюх дожидается его распоряжений, но в этот раз всё было иначе. Джон выглядел озадаченным, однако не проронил ни слова. И… я знаю, это прозвучит нелепо, но тот грум, что помогал мне… от него пахло… ну, совсем как…

— Беконом? — закончил за нее Адам. Он выглядел встревоженным.

— Откуда ты узнал?

Адам поднялся с кровати. Персефона пожалела об этом. До этого он касался ее пальцев, и этот жест был несказанно утешительным и приятным — именно в этом она нуждалась в ту минуту. Лишь вчера вечером он говорил ей, что ему ему все равно, куда она идет и что делает. Но когда он касался ее так нежно и трепетно, она не могла не думать, что он не совсем равнодушен к ней.

— Это был слабый аромат? — лицо Адама застыло в выражении глубокой сосредоточенности.

— Нет, — она поморщилась, вспомнив тот удушливый, почти отвратительный запах, окутавший её, едва она ступила на приступку для верховой езды. — Сперва я решила, что этот человек помогал в коптильне или, быть может, угодил в лужу жира на кухне. Аромат был настолько едким, что я продолжала ощущать его даже…

— ... во время скачки.

— Именно.

— Что-нибудь еще необычное? — Адам принялся мерить комнату шагами.

Персефона с трудом сглотнула. Ее подозрения росли. Что-то произошло, что-то преднамеренное. Ей была невыносима мысль о том, что кто-то задумал причинить ей боль.

— Атлас никогда не пугается, — сказала она. — Прогулка была спокойной, ничто не предвещало беды. Но едва я чуть сдвинулась в седле, как он сорвался в бешеный галоп. Это просто немыслимо для него. Я всё думаю и думаю о том, что всё это... было подстроено.

— Весьма вероятно, — пробормотал Адам.

Персефона не сводила глаз с Адама, пока он мерил комнату беспокойными шагами. Весь его облик свидетельствовал о том, что в его душе нет и тени покоя. Внезапно его черты застыли, приняв выражение глубокой сосредоточенности.

— Грум, который помогал тебе сесть в седло, часто тебе прислуживает?

— Изредка.

— Ты знаешь его имя?

Персефона покачала головой. Раньше это не казалось странным, но сейчас — да. Она знала имена всех в конюшне, кто регулярно помогал ей.

— У него на шее повязан зеленый платок, — вспомнила она вслух. — Никто из остальных такого не носит.

— Джон Хэндли будет знать, кто это, — Адам сел на край кровати Персефоны, лицом к ней.

— Ты собираешься поговорить с ним? С тем грумом, я имею в виду?

— Если он приложил к этому руку, я намерен сделать гораздо больше, чем просто поговорить.

Мысль о том, что Адам ввяжется в схватку с потенциальным убийцей, заставила ее содрогнуться.

— Но что, если он опасен?

— Нет никого опаснее герцога Килдера.

— Должна ли я буду говорить с ним? — она сжалась при мысли о встрече лицом к лицу с тем, кто мог намеренно подстроить ее падение.

— Разумеется, нет. Я не позволю ему и на несколько графств приблизиться к тебе снова.

Персефона всегда мечтала выйти замуж за человека, который снимет с ее плеч бремя забот. Папа никогда не отличался стойкостью духа в суровые минуты. Его мысли вечно витали в далеком прошлом, не оставляя места заботам дня сегодняшнего. Адам же в этом смысле был разительным контрастом отца — его присутствие дарило опору, которой ей так не хватало.

— Спасибо, Адам, — она улыбнулась ему.

Он улыбнулся ей в ответ. Сердце ее совершило кувырок в груди.

— Как твоя нога? — спросил он.

— Болит ужасно, — пульсация усилилась при одном лишь упоминании о ране.

— А голова? — его глаза переместились на рану, о которой он говорил.

Она поморщилась. В голове стучало, хотя боль была не такой сильной, как в ноге.

— Глаз все еще припух. Ты что-нибудь им видишь?

— Немного, — ответила она.

Он снова провел пальцами по ее руке. Она замерла, боясь пошевелиться. Если Адам осознает, что касается ее, он, вероятно, отстранится, а ей не хотелось, чтобы он прекращал.

— Похоже, лихорадки у тебя нет, — проговорил Адам, изучая её с такой сосредоточенностью, что Персефона ощущала этот взгляд почти физически, словно он незримо касался её лица. Никогда

прежде чужой взгляд не казался ей столь осязаемым, пронзая её насквозь с пугающей и в то же время томительной остротой.

Он оказался ближе к ней, чем минуту назад.

— За мистером Джонсом уже послали, — сказал Адам. — Он, без сомнения, даст тебе лауданум от боли.

— Это было бы кстати.

Он придвинулся еще ближе, склоняясь к ней.

— И он осмотрит твои раны — посмотрит, правильно ли они заживают.

Она не смогла вымолвить ни слова в ответ.

— Он скажет нам, когда ты сможешь снова встать на ноги.

Голос Адама понизился до едва различимого шепота. Их разделяло всего дюйм или два. Она видела, как его взгляд скользнул к ее губам. Неужели он жаждет того же, что и она? Неужели он тоже томится по хотя бы самому мимолетному поцелую? Сердце ее бешено колотилось, выбивая хаотичный ритм в ушах. Он не отстранялся, не отводил глаз. Почему он просто не поцелует ее, вместо того чтобы так мучить?

— Возможно, я поправлюсь к балу, — пробормотала она, когда больше ничего не пришло на ум.

Адам, казалось, очнулся.

— К балу, — повторил он, с трудом обретая самообладание. — Быть может. Вполне возможно.

Адам поднялся на ноги, тряхнув головой, словно желая прогнать наваждение. Он рассеянно направился к двери.

— Я пойду поговорю с тем грумом прямо сейчас.

— Ты будешь осторожен, Адам?

Он оглянулся. Мгновение он просто стоял, неподвижно глядя на нее. Затем кивнул и молча вышел из комнаты.

***

Адаму нужно было слишком о многом подумать. Необъяснимое, слезное признание матери. Вспыхивающие воспоминания о той отчаянной скачке сквозь лес с Персефоной на руках. Мысли о волчьей стае. О беконе. Он никогда прежде не тратил и секунды на думы о беконе, а теперь размышлял о нем во всех подробностях.