Потом окно погасло.

Где-то на краю зрения осталось маленькое ощущение доступа к классу: понимание, что внутри есть будто бы закрытая книга, которую можно открыть в любой момент. Но сейчас тянуться к ней не стоило: голова уже гудела, желудок поднимался к горлу.

Я лежал на кровати.

Плечо болело после падения. Голова гудела, но сквозь головную боль пришла первая мысль меня-тактика.

Нельзя позволить матери понять, что я упал.

Потому что Мира, с ее потрясающей заботой, сделает вывод не о том, что нужно аккуратнее планировать нагрузку. Она скорее решит, что меня нельзя оставлять одного. Что дверь должна быть приоткрыта, или что слуга должен сидеть в коридоре. Что колокольчик должен лежать ближе. Что ковер, о который можно споткнуться, опасен, что ходить без присмотра опасно, находиться без нее опасно.

Язык лип к небу, в горле першило. Увы, на столике было пусто. Но даже если бы там стояла кружка с настоем или кувшин воды, до них все равно пришлось бы тянуться, а тело и так меня сегодня подвело.

Можно позвать слугу. Но служанка увидит бледное лицо, пот на висках, слишком напряженную позу и доложит старшей горничной. Та — леди Мире. Мать придет с лекарем, с водой, с одеялом. А еще она решит остаться до утра и попытается убедить меня, что все это ради моего блага.

Нет. Пить хотелось, но не настолько.

Через час ужин. Можно было подождать его, но от одной мысли о еде желудок поднимался выше. Вряд ли я сумею не вывернуть на ковер содержимое желудка.

Я выбрал сон. Положил колокольчик на кровать, поближе к себе. Если станет совсем плохо, дотянусь. Если войдут без стука, можно сделать вид, что сплю после рекомендаций лекаря.

Несмотря на усталость, первый в этом мире сон пришел не сразу.

Сначала я закрыл глаза и слушал дом: отдаленные шаги, скрип доски в коридоре, негромкий голос за стеной, звон посуды где-то далеко внизу. Потом звуки начали путаться. Дождь за окном потерял ритм. Шаги звучали то ближе, то дальше. Мысли о классе, матери, Хорне смешались и перепутались.

Когда я уже задремал, открылась дверь.

Я услышал это, но открывать глаза не стал.

В комнату кто-то вошел, ступая почти бесшумно. Человек подошел к кровати и остановился рядом. Долго ничего не говорил. Можно было и не гадать, кто это — в комнате запахло цветочными духами матери, но еще до этого я понял, что это она.

Потом ее пальцы осторожно коснулись моего лба.

Я почти не двинулся, но дыхание сбилось, плечо дернулось от неожиданной боли, когда она поправила край одеяла.

Мира замерла.

— Корбин? — прошептала она.

Наверное, она видела, что мне хуже, чем я хотел показать. Видела сухие губы, пот у висков, напряженную позу и бледность.

Она осторожно села на край кровати.

— Ужин ты пропустил, — сказала она едва слышно. — Варрен говорил, что это возможно после такого срыва, но ты должен пить хотя бы воду, милый… Я велела оставить кувшин рядом, но его почему-то не принесли.

В ее голосе появилась тонкая холодная нотка, адресованная уже не мне.

Даже в полусне я понял, что если мать решит, будто прислуга недосмотрела за мной, контроль усилится. Утром придется либо признать, что я сам не позвал никого, либо позволить ей сделать вывод, что меня нельзя оставлять без наблюдения, что слуги недостаточно внимательны и что никто не справится с уходом за любимым сыном лучше нее.

Мать еще немного посидела рядом. Потом сделала то, чего я ожидал и все равно не хотел: положила свою ладонь поверх моей.

— Спи, милый, — прошептала она. — Завтра я все исправлю.

Вот оно. Не «мы поможем тебе все исправить». «Я все исправлю».

Теплая клетка, укрытая одеялом.