— Я не прошу права утверждать письма Дома. Я хочу узнать версию правды, которую ты скажешь остальным. С которой мне потом придется жить. Это разные вещи.

Эдвин посмотрел на меня внимательнее.

— Ты разговариваешь иначе. Более разумно, что ли.

— Возможно, вчерашний день дал много поводов подумать.

Он взял верхний лист.

— Вейрам не будет отправлен отчет о твоем испытании, это было бы неосмотрительно. Мы направим им короткое письмо, где сообщим, что из-за переусердствования на испытании и последующей рекомендации лекаря ты временно не будешь присутствовать на ближайших визитах, занятиях и светских встречах. Если они пожелают узнать больше, ответим, что произошел откат после перегрузки.

— А для общественности?

Он отложил лист.

— Для общественности не будет никакой версии.

Я безрадостно улыбнулся.

— У общественности всегда есть версии, отец.

На его лице впервые за сутки проступили эмоции: он скривился и раздраженно посмотрел на меня. Это даже порадовало: приятнее знать, что он не каменный.

— Ты слишком рано начал считать себя знатоком Дома!

— Меня вчера видели все, отец. Слуги знают, что мне стало плохо. Если вы не дадите общественности версию, ее придумают. А если дадите слишком красивую, я стану заложником красивой лжи. Нужна какая-нибудь скучная версия.

— Скучная?

— Да. Не успех и не катастрофа. Что-нибудь вроде «проверка показала необходимость пересмотра нагрузки. До повторного заключения лекаря Корбин временно ограничивает занятия и визиты». Это не прозвучит как триумф или как окончательный провал. Неправильно подобранная учебная программа, легкое перенапряжение, осторожность семьи. Всем хватит материала для вежливых вопросов, но не хватит повода строить ожидания, будто я почти прошел испытание идеально и скоро всех удивлю. Вот в это, кстати, вряд ли поверят. Моя группа в лицее помнит, как я удивлял их на тренировках.

Эдвин посмотрел на письмо.

Похоже, ему не хотелось ничего переписывать. Он привык, что защита Дома — его работа. Мира защищала меня любовью, закрывала руками, обставила комнату мягкой мебелью, а Эдвин защищал мою репутацию и репутацию фамилии, прикрывая неприятное грамотными формулировками, печатями, связями и деньгами. Мое вмешательство для него наверняка выглядело не зрелостью, а нарушением порядка.

Ну что же, пусть привыкает.

Он откинулся на спинку кресла.

Несколько секунд между нами стояло молчание. Я чувствовал, как гудит голова, как левая нога медленно тяжелеет, как плечи и спина под пледом потеют все сильнее.

Наконец Эдвин взял второй лист, размашисто написал несколько строк, затем повернул его так, чтобы я мог прочесть.

Почерк был уверенный, сухой, с безупречной светской вежливостью и надпись сообщала ровно то, что я и просил.

— И никаких формулировок заинтересованным лицам, которые можно пересказать как оглушающий успех испытания?

Отец раздраженно постучал пальцами по столу.

— Ты понимаешь, что сам просишь меня ухудшить впечатление о тебе?

— Я прошу лишь не лгать.

Эдвин встал из-за стола, раздраженно прошелся по кабинету.

Теперь он был выше меня. Кабинет был его территорией. Темная официальная обстановка давила, напоминая, что я сижу в кресле в качестве больного подростка, а не равного участника маленького семейного совета.

— Честность в Доме — роскошь, Корбин.

Я устал. Голова уже начинала гудеть от разговора, утренней нагрузки и попытки держать лицо перед отцом. Но отступить сейчас значило оставить письмо в руках Эдвина, который искренне считал, что делает правильное дело.

— Пожалуйста, не сообщай обществу ничего сверх скучной версии. Ни Вейрам, ни гостям, ни кому-либо в лицее. Вчерашнее испытание не должно стать ни семейной победой, ни семейной трагедией. Пожалуйста.

Отец выдохнул через нос и кивнул.

Только сейчас я понял, насколько сильно устал.

Эдвин тоже заметил.

— Надеюсь, теперь ты вернешься в комнату? Марсден проводит тебя.

— Я могу сам.

— Это не вопрос самостоятельности, Корбин. Я всего лишь не хочу, чтобы ты рухнул в обморок в коридоре. Это изрядно все осложнит.

Он потянулся к колокольчику и позвонил.

Марсден вошел почти сразу.

— Проводите господина Корбина обратно, — сказал Эдвин. — И сообщите мастеру Хорну, что разговор с ним лучше провести в комнате Корбина, а не в учебном крыле.

Я не сразу понял, чем это было: заботой? Ограничением передвижения? Способом показать, что отец уступил в письме, но не уступит в контроле?

Я поднялся осторожно, не споря. До двери я дошел сам, хотя Марсден оказался рядом, на расстоянии полушага.

— Корбин, — неожиданно сказал отец.

Я обернулся.

Эдвин стоял за столом, положив ладонь на новый лист с сухой формулировкой для Вейров.

— Мы с твоей матерью вчера разговаривали о том, что произошло с тобой, и… — он сделал паузу, явно не находя слов сразу. — В общем, не требуй от нас за одно утро перестать быть теми, кем мы были все годы.

В этой фразе не было извинения, не было признания вины. Но если отец сказал это, они понимают ситуацию и желают ее исправить.

— Я постараюсь, — сказал я. — Но и вы постарайтесь понять мои попытки повзрослеть и стать самостоятельнее.

Марсден повел меня обратно. Он не держал меня под руку, пока я сам не просил, но шел достаточно близко, чтобы подхватить при необходимости. Но до комнаты я дошел сам.

В комнате еще пахло мятным настоем.

Я сел на кровать и не стал ложиться сразу. Думаю, стоит сейчас опрокинуться на подушки, и слабость могла накрыть так, что уже не встану. Поэтому я сидел, держал плед на плечах, смотрел на край ковра и пытался отдышаться.

Смешно запыхаться от такой маленькой нагрузки. Несколько десятков шагов по коридору, короткий разговор с отцом, обратная дорога под присмотром Марсдена — для нормального пятнадцатилетнего парня это даже не событие, а мелкая и незначительная часть утра. Для меня же это оказалось достаточно серьезной работой, чтобы ноги начали гудеть, а одежда промокла. В прежней жизни такой маршрут даже ползком я преодолел бы играючи.

Марсден стоял у двери и оценивал мое состояние с вниманием старого слуги.

— Прикажете что-нибудь еще, господин Корбин?

— Нет. Будьте добры, прикажите проводить мастера Хорна сюда, когда он придет.

— Разумеется.

Он поклонился (не так глубоко, как прочие слуги) и ушел.

Дверь закрылась.

Я не использовал систему. Даже не попытался. Где-то внутри, за закрытой дверцей, лежали новые навыки: «Анализ» и «Метка приоритета», хотелось их коснуться — как же, магия! И эта магия будто предлагала разложить Дом, Вейров и все остальное до удобной схемы, где все станет измеримым, понятным и хотя бы частично управляемым.

Но я уже понял, что за применение навыков придется платить. Не знал только, чем. Но снова испытывать такую же сильную головную боль не хотелось. Не в самом начале дня. У меня и так болело все.

Минуты шли медленно. В коридоре проходили слуги, стараясь шагать мимо моей комнаты тише обычного. Дом знал, что у Корбина что-то изменилось.

Наконец раздался стук, короткий и деловой. Хорн?

— Вхожу.

Мастер Хорн зашел с кожаной папкой под мышкой и стопкой старых тетрадей, перевязанных тонким шнурком. Вид у него был такой хмурый, будто он уже успел поспорить с кем-то и разбить пару лиц. На рукаве темного сюртука белел след мела или пыли; значит, он был в учебном крыле. Возможно, чертил на доске таблицы, составлял новый порядок нагрузки или вычеркивал из старого все, что теперь могло добить мои каналы.

Он окинул меня взглядом.

— Где успел вспотеть?

— Ходил к отцу.

— И даже дошел обратно? Уже прогресс…

Он поставил папку на столик, но не сел сразу. Сначала подошел к окну и немного отдернул штору, чтобы света стало больше. Потом передвинул кресло ближе к кровати, но не вплотную. Делал он это без спроса, однако выглядело это подготовкой рабочего места, а не самоуправством.