В этот момент у входа в комнату возникла Мира, будто мать патрулировала коридор. А может, так и было.

Она остановилась на пороге, увидев Хорна, Варрена и шкатулку.

— Что происходит?

Марсден поклонился.

— Лорд Эдвин распорядился передать господину Корбину учебный материал, миледи.

Мира подошла ближе. Ее взгляд скользнул по шкатулке, по кристаллу, по моему лицу, задержался на руке Варрена, который уже проверял ремешок сумки, и стал холоднее.

— Что записано внутри?

Хорн ответил без украшений:

— Визит в мертвый мир Таль-Шаар. Мертвый слой, закрытый для обычных походов. Городовая зона.

За спиной матери мелькнула Элина.

Как она успела оказаться рядом с дверью, я не понял. Девочка вошла тихо, без обычного шороха платья, и осталась у стены, прижимая руки к себе. Вид у нее был невинный настолько, что любой взрослый сразу понял бы: она слушала из коридора.

Хорн продолжил, будто не заметив ее.

— Некогда там была цивилизация, погибшая страшно и быстро. Мертвые уничтожили живых. Поднятые тела, костяные каркасы, военные некроконструкты. Отряд, чья запись сохранена здесь, считал, что идет в давно зачищенный район.

Он посмотрел на меня.

— Вероятно, они ошиблись, — предположил я. — Сколько погибло?

— Девять вошли. Двое вышли.

В комнате стало тише. Когда заговорили о смертях, «учебный материал» превратился из безликого «материала» в память человека, который шел с восемью товарищами, а вышел с одним.

Мира тихо произнесла:

— Элина, тебе не стоит быть здесь. Иди к себе, милая.

— Леди Мира права, — сказал Хорн. — Это не история для детей.

Элина сжала губы.

По лицу было видно, что она собирается спорить. Глаза заблестели упрямством, плечи выпрямились, подбородок поднялся. Сейчас она скажет, что не маленькая, что тоже Даллос, или спросит, почему Корбину, которого совсем недавно тоже называли ребенком, можно присутствовать, а ей — нет.

Я посмотрел на нее.

— Потом я расскажу тебе, что там было, Элина. Не сейчас.

Она перевела взгляд на меня.

Внутри у нее явно шла борьба между обидой и желанием довериться «новому» брату. Наконец девочка спросила:

— Обещаешь?

— Да.

— Не забудешь?

— Не забуду.

Элина посмотрела на взрослых с плохо скрытым недовольством, развернулась и вышла. Дверь за ней закрылась не хлопком, а аккуратно, но ручка звякнула сильнее, чем нужно.

Хорн дождался, пока шаги удалятся, затем обратился к матери:

— Если останетесь, леди Мира, вы будете смотреть не запись, а на лицо сына. И поверьте, через три минуты попросите остановить, даже если ему будет полезно досмотреть ключевой момент. Простите, но вам тоже лучше уйти.

Мира посмотрела на Хорна с нескрываемым недовольством. Она упрямо сжала губы и собиралась сказать что-то не слишком приятное, но в дверях появился отец. Эдвин остановился рядом с женой и положил руку ей на локоть.

— Мира.

Мать повернула голову к нему, затем снова посмотрела на меня.

— Корбин, детка… если станет плохо, ты остановишься, милый? Пообещай маме, что остановишься.

— Да, остановлюсь.

— И скажешь Варрену правду, если закружится голова или начнет болеть грудь?

Господи, как же приятна и одновременно раздражающа ее опека.

— Скажу.

Отец тоже не пожелал присутствовать:

— Я буду в кабинете. Марсден будет за дверью, если понадобится помощь.

Я кивнул.

— Спасибо за материал.

Эдвин посмотрел на кристалл.

— Поблагодари меня после, если пожелаешь.

Он вышел. В комнате остались я, Хорн и Варрен.

— Сначала правила, — сказал Варрен. — При головокружении, тошноте, боли в груди, онемении или ощущении, что вы теряете себя в памяти, убираете руку с оправы и говорите мне. Не терпите ради достоинства. Кристалл не испортится и никуда не убежит.

— Хорошо.

— Бывает так, что люди не могут говорить. На этот случай я буду отслеживать ваш пульс и смотреть реакцию зрачков. Если мне не понравится ваше состояние, я остановлю процесс сам.

— Это будет как сон? — спросил я.

Хорн покачал головой.

— Как чужое тело, в которое тебя впустили. Ты будешь видеть, слышать, чувствовать часть состояния носителя. Учебная запись приглушает боль и панику, иначе от нее не было бы пользы. Но часть неприятных ощущений останется.

Я посмотрел на кристалл.

Серый свет внутри двигался медленно. В нем не было ничего заманчивого, и все же я почувствовал интерес. Не любопытство ребенка к страшной истории, а рабочее желание понять, что происходит за этими Арками. Что убило семь человек? Где они ошиблись, что не увидели? Где тактик, если он был, промолчал, ошибся или не успел?

Я пересел в кресло, подложил под спину подушку. Передо мной стоял стол, на нем — кристалл памяти.

— Что делать?

Хорн пододвинул шкатулку поближе ко мне.

— Коснись оправы двумя пальцами, потянись резервом и мысленно скажи: «Начало». Кристалл сам сделает остальное.

— Варрен запретил мне проводить ману.

Варрен ответил раньше Хорна:

— Не проводить, а коснуться. Разница существенная. Вы не создаете технику, не гоните поток маны по каналам. Достаточно слабого отклика на уровне ключа. Если почувствую спазм или скачок пульса, прекращу.

Я протянул руку.

Пальцы были чистые, но под ногтем все еще держался след клея. Эта мелочь показалась смешной. Утром я делал картонный макет безопасного маршрута по дому, а теперь собирался войти в память человека, который выбрался из мертвого города после смерти отряда.

Два дня в теле Корбина Даллоса оказались насыщены событиями настолько, что прежнему мне их хватило бы на месяц.

Я коснулся бронзовой оправы двумя пальцами. Серый свет внутри кристалла сжался в точку.

Начало!

Через миг не осталось ни Варрена, ни Хорна, ни слабого света в комнате, ни собственного тела.

Вдох. Шорох фильтра.

Выдох с хриплым свистом.

Дыхание шло через какую-то маску. Для человека, которым я стал, маска на нижней части лица была привычной частью выхода, как ремни, оружие, подсумки, защитный плащ.

Моя (не моя, не моя!) ладонь в плотной перчатке проверила ремень на груди, коснулась застежки у горла, затем короткого клинка у бедра. Пальцы двигались уверенно, без лишних пауз, пробегаясь по снаряжению привычно, будто каждый предмет висел на своем месте уже многие годы.

Тело принадлежало взрослому человеку, натренированному и привычному к нагрузке.

Перед нами стояла Арка. Не городская, украшенная флагами и гербами гильдий, которую не единожды видел Корбин. Эта была рабочей рамой из черного металла, низкой, тяжелой, без всяких украшений.

Внутри дрожала серая марь, похожая на оживший туман.

Слева кто-то сказал ровным голосом:

— Таль-Шаар. Окно стабильное, четыре часа до закрытия. Задерживаться не рекомендую, фон с той стороны тяжелый и уже давит на проход.

Рядом ответил уверенный звучный голос:

— Маловато, но сойдет, меньше будем телиться. Входим быстро, не мешкаем. Пиеро закрепляет первую точку сразу после перехода, Ганс проверяет воздух и фон. Никто не снимает маски без моего приказа! Никто не отходит от команды ради любопытства! И добыча берется только после моего разрешения.

Лисард Грей. Имя командира всплыло вместе с привычкой подчиняться командам и старым уважением.

Кристалл содержал не память тактика. Носитель памяти стоял третьим или четвертым, смотрел на спину Лисарда, на знак отряда у того на плече и на тонкую серебряную нить, соединявшую запястья участников группы.

Страховка для плохой видимости, если переход затянется.

Лисард махнул рукой и первым зашел в арку.

Отряд пошел следом. Вот и носитель шагает в Арку.

Мир дернулся. Тело будто вывернуло наизнанку, а потом еще раз. Затем давление оборвалось. Память носителя сухо отметила, что переход хорош. Все стоят на ногах, обошлось без потери сознания, без судорог и без повреждения снаряжения. Бывало хуже. Бывали проходы, где переход ломал кости, выворачивал мышцы, выталкивал людей на другой стороне с кровью из носа и внутренними повреждениями.