Возле сцены Полина остановилась перед сохранившимся куском занавеса.

— В детстве папа два часа объяснял мне здесь устройство перекрытий, пока я ждала кино.

— Тебе было двенадцать, кинотеатр уже десять лет как закрылся.

— Вот именно. Я быстро поняла, что папа способен чинить стену вместо разговора даже там, где стена не просила.

Саша не стал защищаться привычным родительским «ты все не так помнишь».

— Это справедливое замечание. В тот год я считал совместное присутствие достаточной формой общения.

— А я считала, что у меня очень странный выходной. Мы оба выросли.

Полина коснулась его локтя и пошла к Дмитрию. Они знали его ошибку и не разыгрывали прощение при каждом упоминании.

После показа мы вышли во двор. У тротуара стояла машина Саши, и рядом с ней Полина обнаружила большую серую сумку.

— Оо, нет, — сказала она до того, как отец открыл багажник. — Мы едем в Ярославль на два дня, а не пересекаем материк после падения цивилизации.

— Падение цивилизации в комплект не входит. Здесь аптечка, фонарь, два термоодеяла и аварийный молоток.

Дмитрий взял сумку и оценил ее вес.

— Судя по всему, цивилизация будет сопротивляться.

— Папа, в нашей машине есть штатная аптечка.

— Штатную аптечку выбирал человек, который не пытался перевязать руку на обочине. Эту я проверил. Фонарь заряжен, молоток крепится возле водительского сиденья, не в багажнике.

Полина повернулась ко мне:

— В девятнадцать лет мы зимой застряли на трассе. Связь ловила у одного дерева, а в машине нашлись сломанный зонт и шоколадка, объявленная стратегическим запасом. С тех пор папа готовит автомобили к личной войне с климатом.

— Ты съела шоколадку через двенадцать минут.

— Потому что стратег должен поддерживать силы.

Она проверила фонарь и без шутки спросила, как закрепить молоток. Саша показал, потом обнял дочь и попросил написать только после приезда.

— Видите, какой прогресс? — сказала Полина мне. — Раньше контрольные точки включали выезд, заправку и момент, когда я подумала об обеде.

— Неправда. Мы никогда не согласовывали обед.

— Потому что ты присылал адрес кафе заранее.

Они с Дмитрием уехали. В багажнике у боковой стенки осталась такая же серая сумка.

— У вас второй набор.

— Этот мой. Чужая предусмотрительность раздражает меньше, если человек готов соблюдать собственные правила.

Саша закрыл багажник, не предлагая заменить Полине ее набор своим и не проверяя, правильно ли она закрепила подарок.

— Полина смеется, но взяла подарок.

— Она имеет право смеяться. Когда дочь взрослая, забота без самоиронии быстро начинает пахнуть надзором.

Я подумала, сколько раз после развода он звонил дочери слишком часто и учился отличать отцовство от попытки исправить прошлое.

Саше нужно было вернуться на совещание, а мне — переодеться перед поздним ужином. Мы договорились встретиться в восемь у ресторана рядом с моей улицей. В машине я сама пристегнула ремень, не дожидаясь Толиного замечания о смятом пальто.

Серую сумку было видно из пассажирского кресла. Аварийный молоток крепился сбоку у водительского сиденья.

— Вы всегда так готовитесь к дороге? — спросила я.

— После случая с Полиной — да. В тот вечер ничего страшного не произошло, но я слишком хорошо запомнил, как бесполезно выглядят правильные мысли в машине без фонаря и теплой одежды.

— Вы хотели быть хорошим отцом или перестать чувствовать себя виноватым?

Вопрос получился жестче, чем я собиралась. Саша не ответил сразу, перестроился в соседний ряд и только потом произнес:

— Сначала второе. После развода я компенсировал Полине то, что пропустил: покупал нужное до просьбы, решал задачи раньше нее. Потом она объяснила, что моя вина не должна становиться ее дополнительным родителем. Теперь стараюсь спрашивать. Получается не всегда, как видно по сумке.

— Она приняла ее не из жалости.

— Знаю. Иначе не позволила бы мне почувствовать себя настолько нелепо при передаче.

За окном тянулись мокрые стены и ранний московский сумрак. Разговор о Полине коснулся места, которое неделю назад я оставила закрытым.

— Я хотела ребенка, — сказала я.

Саша чуть крепче взял руль, но не повернулся ко мне, сохраняя внимание на дороге.

— Толя в первые годы говорил, что нам нужно пожить для себя. Потом следовало получить повышение, закончить ремонт, съездить в хороший отпуск. Каждый раз причина выглядела временной, а я соглашалась еще на год, потому что любовь представлялась мне умением не давить. К тридцати восьми он сказал, что детей не хочет вообще. Не «пока», не «подумаем», а никогда.

Я смотрела на собственное отражение в боковом стекле. Оно дробилось в каплях и все равно оставалось моим.

— Почему вы остались? — спросил Саша. В его голосе не было обвинения, но и удобного ответа он мне не предложил.

— Потому что мне было тридцать восемь, отца уже не было, а за спиной лежали шестнадцать лет брака. Уйти означало признать, что все эти годы я ждала разрешения человека, которому было удобно без ребенка. Я называла это совместным решением даже перед Лидой. Повторяла достаточно долго и почти поверила.

Саша свернул к набережной и остановился на разрешенном месте. Двигатель продолжал работать, дворники размеренно снимали воду со стекла.

— А теперь у него будет ребенок, — сказал он.

Не вопрос. Факт, которому он не стал придумывать утешительную сторону.

— Да. С женщиной, которую я привела в наш дом. И хуже всего то, что иногда я злюсь не только на них. Я злюсь на этого ребенка, хотя он еще ничего не сделал. Потом ненавижу себя за это. Карина положила ладонь на живот и спросила, неужели я могу отнять у малыша дом. Толя говорит о настоящей семье так, будто двадцать три года со мной были приемной.

— Вы злитесь не на ребенка. Вы злитесь на то, что его существованием оправдывают сделанный вам вред. И на потерю выбора, который ваш муж растягивал, пока время не стало еще одним аргументом в его пользу.

— Вы не можете знать, на что именно я злюсь.

— Не могу, — согласился он. — Тогда скажу точнее: я услышал в ваших словах эту потерю. Если ошибся, вы вправе меня поправить.

Я расстегнула верхнюю пуговицу пальто. В салоне стало жарко, хотя печка работала едва слышно.

— Не ошиблись.

Он выключил двигатель. Тишина в машине не требовала от меня немедленно стать благодарной.

— Я не скажу, что у вас обязательно еще будет ребенок, — продолжил Саша. — Не потому, что считаю надежду глупой. Просто такое обещание было бы распоряжением вашим телом и будущим, о которых я ничего не знаю. И не стану предлагать Полину как доказательство того, что дети могут появиться в жизни другим способом. Она моя дочь, не компенсация за вашу потерю. То, чего вы хотели и не получили, нельзя уменьшить правильной фразой.

Я прижала затылок к подголовнику. В горле стояло плотное, горячее давление, но плакать не хотелось. Хотелось запомнить, как звучит признанная потеря, когда ее не спешат закрыть чужим оптимизмом.

— Лида сказала бы, что вы подозрительно обучаемый мужчина.

— Передайте Лиде: обучение сопровождалось дорогостоящими ошибками и повторной сдачей экзамена.

Уголок его рта дрогнул, но взгляд остался серьезным: свою прошлую ошибку он не превращал в удачную шутку.

— Она потребует диплом.

— Покажу решение о разводе. Там проставлены печати.

Юмор не отменил сказанного, только вернул нам воздух. Саша снова завел машину и довез меня до дома. У подъезда мы договорились, что в восемь он зайдет за мной, и разошлись без прикосновения. Мне хотелось, чтобы он задержал ладонь на моей руке, но просить я не умела, а угадывать он принципиально отказывался.

Без трех минут восемь в дверь позвонили.

Я еще не успела переодеться. Синее платье лежало на кровати, волосы после душа оставались влажными. Решив, что Саша приехал раньше, я открыла, не спросив через домофон.