– Спасибо, – произнесла Шаллан, жмурясь от боли и прижимая руку к ране. Разбитый панцирь под пальцами ощущался непривычно.

«Постой. Шаллан, смотри».

Нахмурившись, она приподняла голову, перед глазами все поплыло. Она лежала среди сонмища мертвецов и тяжело раненных, а битва покатилась дальше. Одни тела кровоточили красным, другие – оранжевым, а в воздухе и на земле клубилась мешанина из спренов – страха, гнева, замешательства, боли. Для ее нынешних певческих глаз они больше походили на то, как выглядели в Шейдсмаре, чем она привыкла видеть человеческим зрением. Футах в десяти в стороне плакала певица, зажимая раны в боку и прерывисто напевая. Возможно, чтобы чем-то утешиться, умирая.

Ба-Адо-Мишрам приближалась. Претворенная приняла вид густых клубов дыма, из которого вырастали конечности. Мощные, абсолютно черные, они вытягивались вперед и вцеплялись в землю, перемещая мглу.

«Оставьте меня пока здесь», – мысленно сказала Шаллан Узору, сжав зубы.

Когда Мишрам добралась до другой умирающей певицы, ее странные, слишком длинные конечности расточились дымом, но основная масса черноты осталась. Из нее, словно из тумана, соткалась фигура фемалены в развевающейся мантии и с распущенными черными волосами. Она склонилась над умирающей, и у нее выросли дополнительные руки, чтобы осторожно приподнять голову и тело певицы.

Они обменялись парой фраз – слишком тихо, чтобы Шаллан могла расслышать. Она заставила себя ждать, но не смогла сдержаться и заскулила от боли.

Мишрам обернулась к ней. Сердце Шаллан пропустило удар. Именно это лицо она видела на своих рисунках, в небе, в дыму, в наростах и зерне древесины. В отличие от Сья-анат, склонной принимать облик человека – или, быть может, некоего спрена, с гладкой кожей и слишком узкими чертами лица, – у Мишрам была безошибочно узнаваемая внешность певицы. Ее лицо образовывали линии красного дыма, создавая потусторонний панцирь и узоры.

Она сфокусировалась на Шаллан и вновь обернулась облаком дыма с длиннющими конечностями. Подтянувшись к Шаллан той же неестественной походкой, она опять превратилась в певицу.

Шквал побери!

«Нам тебя вытащить?» – спросил Узор.

Шаллан ждала, затаив дыхание, пока Мишрам нависла над ней, отращивая по бокам руки из аморфного дыма, чтобы бережно приподнять ее. Претворенная склонилась ниже, выдохнула, и Шаллан окутала тьма. Шквал! Это же… Это же…

– Живи, – шепнула Мишрам, и в ее голосе невесть как накладывались друг на друга десяток разных ритмов. – Исцелись.

Боль в боку исчезла, а раны заросли. Поблизости другая певица нетвердо встала на ноги, напевая от удивления, вызванного восстановлением ее тела. Это были не Царственные с особыми способностями и тем более не Сплавленные. Простые бойцы.

– Почему? – спросила Шаллан, когда Мишрам осторожно опустила ее на землю.

– Он не любит нас, – ответила Мишрам и взглянула на небо как будто с беспокойством. – Значит, мы должны любить себя сами.

Она снова обратилась в дым, и длинные руки потянулись по полю боя в поисках других раненых певцов.

Шаллан с трудом поднялась на ноги.

«Мишрам лечит певцов! – подумала она Узору. – Кто-нибудь из вас ожидал подобного?»

«Я стараюсь не ожидать вещей, не имеющих математической точности, – отозвался Узор. – Люди говорят, жизнь склонна к иррациональности, но даже иррациональные числа легко вычислить. А вы все вне этих пределов».

«Шквал! Больше чем иррациональны?»

«Намного больше. Так или иначе, остальные потрясены увиденным. Рлайн сказал, что Мишрам была в числе основных богов, которых они отринули, когда ушли, поэтому он не ожидал проявлений доброты с ее стороны. Они хотят, чтобы ты посмотрела, не получится ли добыть еще какую-либо информацию».

Шаллан пробралась по полю туда, где Мишрам исцеляла очередного едва живого певца. Мален прижал руку к голове, где до того растрескался панцирь.

– Другие Претворенные плетут интриги, – сказала Шаллан. – В чем состоят твои?

– Вы заслуживаете лучшего, чем он, – ответила Мишрам со множеством ритмов. – Живите. Чувствуйте. Чувствуйте больше, чем он позволяет. Будьте.

Она отвернулась, и длинные конечности быстро потащили ее к следующему павшему телу.

Шаллан посмотрела на других двоих исцеленных. Они вместе наблюдали за Мишрам.

– Никогда не поймешь, чего от них ждать, – сказала фемалена.

– Я видел, как Йелиг-нар поглотил десяток наших соплеменников за одну битву, – прошептал мален в мрачном ритме. – В том числе моего брата. А теперь эта… нас лечит? Они спрены. Лучше не пытаться их понять.

– Однако она права, – неожиданно для себя произнесла Шаллан. – Вражде нет до нас дела.

– Ему есть дело до победы, – сказала фемалена. – Если мы хотим жить в мире, придется убить людей. Или это, или гибель.

– Мы могли бы сосуществовать, – заметила Шаллан.

Оба запели в одном и том же ритме, похоже насмешливом или скептическом. Шквал! Оказалось, в теле певца их легче различать.

– Сосуществовать, – повторил мален. – Несбыточная мечта. Кто бы этого не хотел?

– Люди перебили моих сестер, – сказала фемалена. – Такому не бывать. Я не допущу.

Шаллан пересекла поле, и те двое не стали ее останавливать или о чем-либо спрашивать. Среди певцов не поддерживалась такая дисциплина или порядки, как в людском обществе. Не то чтобы у них отсутствовали убеждения или доблесть, но не было такой же иерархии командующих и званий.

По траве, не обращавшей внимания, что на нее наступают, Шаллан приблизилась к Мишрам. Как ни странно, она поймала себя на мысли, что, если бы ей пришлось жить в одной из двух армий, она предпочла бы армию певцов. В их среде присутствовало ощущение свободы и индивидуальности в жизни, чего Шаллан никогда по-настоящему не замечала, пока не посмотрела на них вблизи в видениях.

Все это время она представляла их себе разрушителями, стремящимися поработить человечество. Но рабов сотворили люди. Из того, что она видела, у людей были более величественные города, больше разнообразия профессий и, как ни удивительно, больше художников. Почему так? Учитывая царившую среди певцов свободу, разве не должно быть больше художников среди них? Возможно, для настоящего расцвета искусства требуется определенного рода инфраструктура. Что-то в Шаллан восставало против этой идеи, как бы реалистично она ни звучала, и…

И она передала управление Сияющей. На этот раз Мишрам нашла человека, еще живого, лежавшего на земле с кровавой пеной на губах. Он дрожал, зажмурившись при виде нависшего над ним чудовища. Он что-то бормотал, но Шаллан, будучи в теле певца, его не понимала. Слова без ритмов казались омертвелыми!

– А его ты вылечишь? – спросила она.

– Я не могу, – ответила Претворенная. – И не стала бы. – Она помедлила. – И все же нам стоит спеть для него. Это облегчит его заключительный переход.

Мишрам склонилась ниже и тихо запела в ритме мира. Тревога Шаллан ослабла. Умирающий перестал дрожать, дыхание его немного выровнялось. Казалось, он даже… даже запел в том же ритме, пока не ушел навсегда.

Шаллан обнаружила, что ее глаза полны слез, и Мишрам взглянула на нее. Странным образом спрен не столько поворачивалась, сколько перетекала, пока не оказывалась лицом в другую сторону.

– Ты плачешь по ним, певец?

– Я плачу по всем нам, – прошептала Шаллан. – И по боли, которую все мы причиняем друг другу. Неужели нет способа это прекратить?

– Он никогда этого не допустит, ибо войны служат его цели, подготавливая его воинство к будущему, которого я еще не понимаю. Мы должны властвовать над людьми. Это первоочередное. Они не перестанут сражаться, пока мы не окажемся полностью под их контролем, так что мы должны добиться господства первыми. – Мишрам помедлила. – Тогда, быть может. – Она посмотрела в небо. – Если он подобное допустит… Мне бы этого хотелось.

Шквал! Шаллан довелось в малой степени узнать Сья-анат – и ненадолго довериться ей. Но за все время взаимодействий с Претворенными она ни разу не видела, чтобы кто-то из них вел себя настолько по-человечески, как сейчас Мишрам, тихо напевавшая умирающему врагу. Шаллан напомнила себе, что в конце концов Мишрам в отсутствие Вражды выберет войну против человеческой расы. На этом поле боя они находились по разные стороны, но…