Да что такое со мной творится?

Я замерла, не глядя на него, а потом изогнула бровь, увидев конверт, который он протянул.

Очень пухлый конверт.

Я осторожно взяла его трясущейся рукой:

– Что это?

– Твои чаевые за сегодня.

Я не успела скрыть смятение:

– Что?

– Официанты и бармены делят чаевые с остальным персоналом. Твоя работа позволяет им хорошо выполнять свои задачи. Такие здесь правила.

Я ошарашенно моргала, все еще чувствуя его руку на своей. А потом потрясенно прошептала:

– Спасибо.

Он наклонился ближе, так что его энергия окутала меня целиком, и в дюйме от моего подбородка произнес грубо, словно угрожал:

– Еще рано благодарить меня.

А потом он развернулся, направился к вращающейся двери и, не потрудившись оглянуться, сказал:

– Увидимся завтра в девять вечера, Котенок.

Готова поклясться, что земля задрожала под моими ногами.

Я осторожно заглянула в конверт. У меня чуть сердце не остановилось. Внутри было по меньшей мере три сотни долларов наличными.

О боже.

Я прижала руку к груди и попыталась сделать глубокий вдох, чтобы прийти в себя.

Чтобы осмыслить свое оцепенение.

Необходимость бежать и искушение остаться, которые разрывали меня.

Голова все еще шла кругом, когда я стянула с себя фартук и направилась в раздевалку, чтобы взять сумочку. Мне вдруг стало интересно: может быть, у меня наконец – наконец-то – появился шанс, и я молилась, чтобы не повестись на приманку, которая заведет меня в самое пекло ада.

Я простонал и сильнее уткнулся в подушку, почувствовав, как по моему матрасу пришелся удар, который тянул на восьмерку по шкале Рихтера. Удивительно, как при таком количестве энергии этот ребенок ростом метр с кепкой не разнес весь дом.

– Папа, папа, папа! Вставай же, нужно спешить. – Он принялся прыгать по моей стороне кровати, создавая своими маленькими ножками целое землетрясение. – Сегодня первый день школы, ни в коем случае нельзя опаздывать, я не хочу неприятностей. Неприятности – это плохо, так ведь, пап, так?

Я стиснул подушку и напрягся, чтобы разогнать туман в голове. Усталость. По правде говоря, три часа сна нисколько не помогли.

Но он был единственным, благодаря кому все это имело смысл.

Одна любовь.

Одна привязанность.

Один смысл.

– Так ведь, па, так? – Он продолжал прыгать.

На этот раз я, снова простонав в подушку, заставил себя перекатиться на спину и открыть глаза навстречу рассвету.

Передо мной был он, этот мальчишка, весь такой солнечный, полный любви и радости, улыбался, глядя на меня.

Гейдж.

Мой сын.

Единственный, кто мог заполнить своим сиянием кратер, выжженный посреди моего черного сердца.

Единственный яркий лучик, способный дать мне надежду.

Единственное хорошее в моей жизни. Единственное, что я готов защищать ценой этой самой жизни. На нем были джинсы, рубашка на пуговицах с коротким рукавом и клетчатые кеды. Выглядел как крутой парень. Таким он и был.

Вот только кожу на его руках и шее покрывали какие-то кривые каракули и линии, нарисованные чернилами.

Какого хрена?

Сев на кровати, я уперся пальцами в изголовье, щурясь от ослепительного света.

– Что это, дружище?

Я показал на всю эту хрень, которую он нацарапал по всему телу.

Он вытянул руки в стороны, явно гордясь собой.

– А ты как думаешь, пап? Нравится? Теперь я выгляжу прямо как ты. – Его глаза цвета карамели распахнулись в предвкушении одобрения. – Только еще не такой большой, но скоро вырасту! Так ведь, пап, так?

Гейдж снова запрыгал, отталкиваясь маленькими ножками так сильно, как только мог, задрав руки над головой, и золотистые пряди волос подпрыгивали вокруг его пухлого личика.

Этот пацан такой милаха.

У меня вырвался легкий смешок, я обхватил его руками вокруг талии и опрокинул на спину на кровать. А потом принялся щекотать под ребрами.

– Думаешь, вырастешь таким же большим, как и я, да?

Он взвыл от смеха, хватаясь за живот и дрыгая ногами.

– Ты же сам знаешь, пап! Обязательно вырасту.

– Обязательно, значит? – Я все щекотал его, но легонько, со всей любовью, какую только чувствовал к нему.

Он бил меня по рукам, смеялся и извивался по кровати.

– Да, папа, да! Обязательно! Иначе дяди всю жизнь будут называть меня коротышкой!

– Грубияны. – Я театрально округлил глаза.

– Еще какие, – подтвердил он, решительно вздернув подбородок.

Я замедлился, не в силах оторвать взгляд от этого ребенка, который смотрел на меня как на героя. На его лице расплылась дорогая моему сердцу улыбка, такая широкая, что на щеках появились ямочки.

Я хотел быть таким для него.

Его героем.

Его опорой.

Таким отцом, который заслуживал, чтобы кто-то смотрел на него, как мой сын.

Как будто я не был покрыт шрамами, грехом и стыдом.

Как будто моя душа не была запятнана тем, что я сделал.

Я провел рукой по его макушке, чувствуя болезненную привязанность.

– Я точно знаю. Ты вырастешь очень большим. Очень сильным. Очень хорошим, – заверил его я.

Карамельные глаза засияли.

– Прямо как ты.

Старое горе сдавило грудь, но я натянул на лицо улыбку.

– Ни в коем случае. Ты станешь гораздо лучше меня.

– Кажется, ты завышаешь планку, пап. – Он сказал это на полном серьезе.

Усмехнувшись, я взъерошил ему волосы.

Чертов Логан.

– А мне кажется, ты проводишь слишком много времени с дядей Логаном.

Он выпрямился, и в его голосе зазвучало еще больше серьезности:

– Ты с ума сошел? С дядей Логаном времени никогда не много.

Я криво усмехнулся, опершись на изголовье кровати, и подцепил пальцами подбородок сына.

– Держу пари, это тоже он тебе сказал.

Парень нахмурился:

– Пари – это плохо, пап, разве ты не знаешь?

Сын строго придерживался правил.

Какая ирония.

Я покачал головой, глядя на ребенка, ради которого готов на все, и тревога отступила.

– Ты выглядишь суперкруто, мужик, но мне кажется, нам придется отказаться от татуировок в первый день школы, да?

Он надул губы:

– Да ладно, почему?

– Потому что я сомневаюсь, что твой учитель оценит, насколько ты крут. – Я улыбнулся ему своей самой игривой улыбкой, хотя был на сто процентов серьезен. Не хватало мне еще, чтобы какая-нибудь несговорчивая сучка потом поучала меня.

Осуждала меня.

Осуждала моего ребенка.

– Давай-давай, и пусть твой дядя поможет тебе отмыться. Я приму душ и спущусь через минутку.

– Ладно, пап!

Он слез с кровати, выскочил из моей спальни и затопал вниз по лестнице.

Тяжело вздохнув, я откинул одеяло и побрел в душ, почесывая подбородок и борясь с желанием рухнуть лицом обратно в постель.

Я включил воду, и пар стал наполнять комнату, пока я стягивал с себя трусы, чтобы встать под горячие струи.

Почувствовав тепло, я снова закрыл глаза.

В тот же миг я вспомнил ее лицо.

Вот дерьмо.

Казалось, что бы я ни делал, как бы сильно ни старался идти по праведному пути, я все равно попадал в неприятности. Как будто напрашивался на них, не зная, как остановиться.

И вот снова оступился, поддавшись неуместной вспышке вожделения.

Иден Мерфи.

Маленький дерзкий котенок, который хотел выцарапать мне глаза вчера ночью.

Она была ключом к неприятностям совершенно иного рода, к таким меня обычно не тянуло, вот только я был достаточно безумен, чтобы захотеть открыть этот замок.

Без сомнений, именно поэтому я не вышвырнул ее из бара. Поэтому не мог отделаться от мыслей о ней ни на секунду прошлой ночью, поэтому ее образ первым всплыл в моем сознании этим утром.

Какое удовольствие я получил, глядя на то, как она краснеет, смущается, задирает подбородок. Пришла вся из себя невинная, но в глубине души она явно была борцом.