Сказав это, он замолчал, давая нам возможность представиться.

Я выдвинул стул, помог присесть Василисе, после чего и сам занял оставшееся место.

— Я Вадим, — представился я. — Водяной, ну и по совместительству работаю почтальоном, как бы забавно это ни звучало. А это Василиса.

— Прекрасная Василиса, позвольте поцеловать Вашу руку, — произнёс Пушкин, беря её ладонь и целуя с галантностью кавалера девятнадцатого века. — Моё почтение.

— У Вас пророческие навыки? — спросил я, решив перейти к сути.

— Не такие сильные, как я бы хотел, — признался Пушкин. — Но да, они есть. И я явно вижу, что впереди у вас подвиг.

Слово подвиг он произнёс весомо, делая на нём особенный акцент.

Чайник воинственно щёлкнул, сообщая о том, что закипел.

Пушкин достал три совершенно разные кружки, явно купленные в разное время и в случайных местах, и заварил чай из пакетиков. Краснодарский, как и обещал.

— Так уж вышло, стать героями сегодня не удалось, не задалось с великими свершениями и подвигами, — заметил я, принимая кружку. Василиса нахмурилась и едва заметно отрицательно покачала головой.

— Да и то, что мы пытались сделать, вряд ли тянет на подвиг, — с сомнением произнесла она. — Уговорить одного упрямца — это скорее из разряда тяжёлой дипломатии. Вдаваться в детали не могу, но договориться нам не удалось.

В этот момент, издав негромкое, но требовательное «мяу», в окно впрыгнул кот.

Это был здоровенный серо-дымчатый котяра. Лохматый, пузатый, с виду совершенно расслабленный. Его тёмная шерсть на кончиках выцветала и казалась совсем седой. Стоя на подоконнике, этот вальяжный зверь вдруг подобрался и замер. Плавно помахивая хвостом, он уставился на нас с тем неистребимым высокомерным любопытством, которое в кошках не смогли вывести даже тысячи лет жизни бок о бок с человеком.

Учёные говорят, что коты не до конца одомашнены, они всё ещё верны своей первозданной природе охотников и странников.

Глядя на этого кота — в это легко верилось. Он не выглядел как кот, который пришёл к своим хозяевам. У такого кота вообще не может быть хозяина.

Он принюхивался, и при каждом вдохе его нос подёргивался, а хвост резко вздрагивал.

— Привет, Бродский, — уважительно приветствовал его Пушкин. — Познакомься, это Вадим, а это Василиса.

Серый визитёр изучал нас ещё несколько секунд, явно взвешивая, представляем ли мы угрозу его планам на вечер и не стоит ли покинуть нашу сомнительную компанию. Придя к выводу, что мы совершенно безопасны, он со всей грацией, на которую только было способно животное с небольшим пузиком, спрыгнул на пол.

Пушкин открыл крошечный холодильник и достал контейнер. Внутри плавала в рассоле корюшка — мелкая рыбка. Он выложил несколько рыбин на прямоугольную белую тарелочку на полу.

Кот посмотрел на Потапа, мяукнул — что-то вроде «наконец-то» — и принялся за еду.

И тут хозяин пекарни стал читать стихи, только конечно, значительно тише, чем в зале, чтобы не мешать Бродскому вкушать свой обед.

— Рыбы зимой живут.

Рыбы жуют кислород.

Рыбы зимой плывут, задевая глазами лёд.

Туда. Где глубже. Где море.

Рыбы. Рыбы. Рыбы.

Рыбы плывут зимой.

Кот ел, хрустел хвостами рыб, громко чавкал, но делал это с каким-то неуловимым достоинством. Василиса осторожно протянула руку и погладила его. Кот не возразил, но и приём пищи не прервал.

— Вообще-то, я декламирую почти исключительно Александра Сергеевича, — признался Пушкин. — Но в данном случае, был уместен этот стих.

— Так это же получается, кот по имени Йося? — спросил я.

Пушкин поднял палец с видом учителя, делающего важное замечание.

— Иосиф Александрович. Давайте проявим уважение.

Расправившись с угощением, кот сыто облизнул усы, запрыгнул обратно на подоконник и пару раз дёрнул хвостом. Затем он издал долгий, переливчатый звук — нечто среднее между обычным мяуканьем и низким корабельным гудком — и бесшумно растворился в сумраке двора.

Пушкин проводил его взглядом, после чего ополоснул миску в крошечной раковине.

Всё здесь было маленьким, аккуратным, продуманным — каждый сантиметр использовался с максимальной эффективностью. Это было похоже на каюту корабля или на келью монаха. Место, где пространство — роскошь, которую нельзя тратить впустую.

— Вернёмся к причине нашей встречи и вашего посещения моей пекарни, — сказал Пушкин, вытирая руки о белоснежное вафельное полотенце.

— Давайте, — согласилась Василиса.

Он сделал крошечный глоток чая, собираясь с мыслями.

— У нас в городе есть алконост. Знаете, кто и что такое алконост?

— Да, — кивнула Василиса.

Я тоже знал, хотя бы в общих чертах. Васнецов на своей картине изобразил её, как птицу-деву, с женским лицом и птичьим телом с белым оперением. Также, я знал, её пение приносило забвение печалей. А ещё, по легендам, она была родом из Прави, третьего мира, где, по слухам, обитали боги и души былинных героев.

— Этот подвиг касается её, — продолжил Пушкин. — Вам суждено освободить её от цепей.

Я чуть поднял было чашку, чтобы тоже сделать глоток чая, но, услышав такое, вернул чашку обратно на стол.

— Погодите, каких цепей? Это поэтический способ сказать, что она в рабстве? Двоедушник в плену? А Инквизиция не в курсе?

— С тех пор как я принимал участие в революции 1905 года, — сказал Пушкин с лёгкой грустью в голосе, — не особо дружен с жандармами. То есть я законопослушен, конечно, но не верю, что Инквизиция поможет.

— Очень интересно и ничего не понятно, — резюмировал я.

Пушкин вздохнул.

— Друзья мои. Я настоятельно рекомендую вам сходить сегодня же вечером в заведение «Золотой дельфин» на Каменноостровском проспекте. Алконост бывает там, поёт. Думаю, вы без труда поймёте, что она в беде.

— Что за загадки, Потап Семёнович? — Я почувствовал нарастающее раздражение. — Можно без этого? Просто скажите, какие Вам известны факты. Мы же не в квест-комнате по пять тысяч за сеанс.

— Я не играю с вами, голубчики, — Пушкин посмотрел на меня с искренней грустью. — Я просто сам мало что знаю. Мой дар… Я уверен, что вы спасёте её, Алконоста, а она поможет каким-то образом вам, однако детали от меня скрыты. Выражусь проще! Я не пытаюсь создать ауру таинственности. Если бы я знал какие-то конкретные нюансы, то просто сказал бы.

Мы с Василисой обменялись короткими взглядами. Нам часто доводилось бывать в ситуациях, когда нельзя обсудить услышанное один на один, поэтому мы давно научились понимать друг друга без слов.

— Ну, наше проживание и так оплачено ещё на пару дней, — сказала Василиса практичным тоном. — Плюс мы всегда можем продлить аренду нашей чудесной квартиры.

— Доверху забитой раритетами и реликвиями, — усмехнулся я.

— Да… Поэтому предлагаю сходить. В крайнем случае просто послушаем чьё-то пение.

Я согласно кивнул: Василиса права, почему бы и нет? Мы допили чай, выслушали напоследок ещё один отрывок из «Бориса Годунова», попрощались с Потапом Семёновичем и покинули гостеприимную пекарню.

Глава 22

Золотой дельфин

Ресторан «Золотой дельфин». Само название уже красноречиво намекало на заоблачные цены и претензию на элитарность. Случайным прохожим с тощими кошельками здесь явно были не рады.

Располагался ресторан на втором этаже старинного здания в центре Санкт-Петербурга и имел отдельный вход с длинной лестницей, устланной ковром.

Василиса уверенно шла впереди лёгкой походкой человека, который чувствует себя своим, где угодно. Будь то посёлок Колдухин с его разбитым асфальтом или это пафосное царство хрусталя, бархата и заоблачных цен.

В отличие от неё я чувствовал себя колхозником в оперном театре. И что ещё хуже, вероятно, я и выглядел соответствующе. Джинсы, куртка, рубашка, замшевые ботинки. Должно быть, окружающим казалось — вот человек, который шёл на пруд, удить рыбу и травить байки, почёсываясь от комариных укусов, но заблудился и попал в ресторан высокой кухни.