— Как, простите? — переспросила она.

— Варфоломей, — терпеливо повторил собеседник. — Коллега Дениса Ивановича.

— А-а… Понятно. И чем обязана?

— Мне передали Ваше обращение по поводу хулиганов в метро… — он сделал короткую паузу, подбирая слова. — Как официальный сигнал.

— Да, всё подтверждаю, — кивнула она, хотя и понимала, что собеседник не может видеть её жестов.

— Знаете, — с некоторым вызовом сказал Варфоломей, — мне нужно от Вас заявление, подпись, а не вот это всё… Потому что Вы предъявляете достаточно серьёзные обвинения и требуете расследования.

— Да, конечно, — легко согласилась Василиса.

В трубке раздался сдавленный кашель.

— Да? — растерялся собеседник.

— Да, — подтвердила Василиса. — Могу приехать прямо сейчас.

Василиса не карточный игрок, она вообще не блефует, а сказав это, она тут же собралась ехать.

Но что-то пошло не так.

Варфоломей явно опешил от такой решительности и тут же сдал назад.

— Знаете, Василиса… Э-э… Ну… Это не так срочно, прямо сейчас у меня запланировано много дел. Давайте завтра часиков в двенадцать созвонимся, и вы подъедете.

— Диктуйте адрес, — вздохнула Василиса с некоторым разочарованием.

— Невский проспект, 17, вход со стороны Мойки. Дверь с номером 25 без табличек и опознавательных знаков. Записали? Тогда до завтра.

— До завтра.

Она сбросила вызов и принялась заносить номер в список контактов, после чего мы направились обратно в нашу временную обитель.

Когда мы повернули на Большую Морскую, то среди спешащих куда-то горожан и глазеющих на фасады туристов мы снова увидели Пушкина. Живого, а не бронзового на постаменте. Того самого современного двойника. Как и прежде, он резко выделялся из толпы не только нарядом девятнадцатого века, но и неспешностью человека, которому уже некуда торопиться. Он словно вообще не поддавался общей суете, наслаждаясь каждым прожитым мигом.

На пару мгновений я даже позавидовал ему. Захотелось также, просто жить, не торопиться и наслаждаться жизнью, которую живёшь.

Мы поравнялись, он окинул нас взглядом и немедленно улыбнулся.

— О! — воскликнул он. — Снова вы, мои герои, спешащие на подвиг!

Я почувствовал, как внутри меня шевельнулось раздражение. Не злость, а скорее эхо от разочарования, потому что, по моим внутренним ощущениям, разговор с Василиском никак нельзя было назвать удачным.

— Ну, какой там подвиг⁈ — с нескрываемой досадой ответил я. — Ничего у нас не выходит. Подводит Вас иногда Ваш дар предвидения, Александр Сергеевич.

Пушкин остановился, надул щёки, посмотрел на тротуар перед собой (или как они его тут называют? Панель?), а спустя мгновение лукаво покосился на нас, хитро прищурив глаза.

— Меня зовут Потап Семёнович, если уж на то пошло, — негромко произнёс он, чтобы нас никто не услышал. — Кроме того, я уверен, что свой подвиг вы не только не совершили, но даже и не начинали. У меня, знаете ли, дар.

— И, тем не менее, — начал было я, но Пушкин уже приосанился, приподнял руку и сделал жест пальцами, приглашая следовать за ним.

— А пойдёмте-ка ко мне в заведение. Поговорим, выпьем привычного вам краснодарского чаю.

Я переглянулся с Василисой. Она пожала плечами — мол, почему бы и нет? Не каждый день тебя зовёт за собой Пушкин, пусть даже и ненастоящий.

— А что у Вас за заведение? — поинтересовался я, шагая за Потапом Семёновичем. — По логике вещей, литературный кружок?

Пушкин ничего не ответил. Лишь на ходу обернулся вполоборота, одарив меня лукавой улыбкой.

Мы свернули на Гороховую улицу, не менее оживлённую, чем Большая Морская, и пошли вперёд. Приходилось лавировать между туристками с селфи-палками и группкой пожилых японцев, обходить растрёпанного мужчину с пакетами из магазина и уворачиваться от оживлённо болтающих подростков.

Пушкин привёл нас к небольшому полуподвальному помещению с вывеской «Пекарня „Онегин“». Она была стилизована под старину, но в меру: ровно настолько, чтобы намекнуть на литературные корни, и не настолько, чтобы отпугнуть тех, кто просто хочет свежей булочки.

Внутри стоял крепкий дурманящий аромат корицы, ванили, свежеиспечённого теста и кофе. Эти запахи удивительным образом не смешивались, позволяя вдыхать, узнавать и наслаждаться каждым по отдельности.

За стойкой стояла девушка в фартуке с вышитым на нём классическим профилем Александра Сергеевича.

Она кивнула Пушкину с тем видом, который говорил: «Да, босс, всё под контролем».

За столиками сидело несколько посетителей: двое школьников с мамой, перед которыми уже красовались тарелочки с эклерами и профитролями, одинокий мужчина что-то печатал в ноутбуке под чашечку капучино, а также пожилая пара, делившая на двоих огромный кусок медовика.

Один из школьников, мальчик лет десяти со взъерошенными волосами и глазами, полными восторга — увидел Пушкина и ткнул в него пальцем.

— Мам, смотри, это же…

— Демьян! — одёрнула его мать тихим, но строгим голосом. — Невежливо показывать пальцем.

Пушкин ничуть не смутился, а напротив, расплылся в обаятельной улыбке. Он выпрямился, расправил плечи и заговорил хорошо поставленным голосом, который был особенно выразителем в замкнутом пространстве:

— О, сколько нам открытий чудных

Готовит просвещенья дух,

И опыт, сын ошибок трудных,

И гений, парадоксов друг,

И случай, Бог изобретатель…

Пекарня замерла, затем раздались аплодисменты — не бурные, но очень честные. Школьник Демьян хлопал так энергично, что его мама улыбнулась, забыв про недавнее замечание.

Пушкин поклонился с изяществом настоящего артиста и, не переставая улыбаться, жестом пригласил следовать за собой. Он открыл дверь в крошечное помещение в глубине пекарни — настолько маленькое, что называть его «кабинетом» было бы преувеличением.

Внутри помещались: письменный стол, три стула, крошечный холодильник размером с коробку из-под обуви, китайский электрический чайник, который никак не вязался с интерьером, и над всем этим царствовало широкое окно, выходящее во двор.

Пушкин проверил уровень воды в чайнике, щёлкнул кнопкой и распахнул окно.

В окне немедленно материализовалась фигура. Бомж. Точнее, человек, которого жизнь и обстоятельства превратили в бомжа, но он не утратил некоторого благородства, осанки и манеры держаться с достоинством.

— Александр Сергеевич, Ваше благородие, доброго здоровья! — прогремел он слегка прокуренным голосом. — Не будете ли Вы сегодня столь любезны, чтобы ассигновать познавшему жизнь гусару на лекарства?

Пушкин ответил с достоинством человека, ведущего светскую беседу с равным.

— Сергей Харитонович, как Вы сами только что декларировали, Вы гусар. Ну так зачем же гусару лекарства? Гусар вечно молод и здоров, хоть сейчас в бой! — с этими словами Пушкин полез в карман и достал ни много ни мало голубоватую тысячную купюру. — Позвольте преподнести Вам денежные средства для приобретения шампанского, потому что гусары и шампанское — это золотая классика, которая делает нас бессмертными, а не эти Ваши недостойные разговоры про лекарства.

Тысяча рублей перекочевала из рук Пушкина в руки Сергея Харитоновича. Бомж-гусар приложил руку к воображаемому киверу, развернулся с военной выправкой и исчез в глубине двора.

Пушкин выглянул в окно, убедился, что вокруг больше никого нет, и оставил его приоткрытым. Свежий воздух тут же смешался с ароматом выпечки из пекарни, создавая странный, но удивительно приятный контраст.

— Позвольте представиться, — начал он, усаживаясь за стол и жестом приглашая нас сделать то же самое. — Имя моё вы уже знаете, о моей особенной природе догадались, как и я о вашей. Я овинник, и моя жизненная роль связана с хлебом.

— Овинник, дух хлебохранилищ и пшеничных полей среди города? — удивился я.

— Почему бы и нет, хлебу везде есть место. Кроме хлеба, забота о которой продиктована моей собственной природой, по собственной воле я весьма увлекаюсь, как вы, вероятно, могли заметить, творчеством Александра Сергеевича.