Однако метрдотель с таким важным лицом, будто он прямиком из Букингемского дворца, ничего не сказал по поводу моей рабоче-крестьянской внешности. Даже косо не посмотрел. Более того, стоило им с Василисой перекинуться парой фраз, как — о чудо! — для нас тут же нашёлся свободный столик.

Нас провели к этому столику, он оказался в дальней части зала, у окна. На мой взгляд, место было идеальным для наблюдения за всеми столиками одновременно и чтобы оставаться по возможности «в тени».

Просторный прямоугольный зал вмещал с три десятка столиков и солидную барную стойку, но главное великолепие таилось наверху. Взгляд невольно приковывал высокий арочный потолок, сплошь покрытый искусной росписью: с живописных фресок в стиле итальянского Возрождения на публику взирали античные боги и пышнотелые музы. Я почувствовал себя на приёме у папы римского.

Мягкий, рассеянный свет струился словно из ниоткуда, погружая зал в интимный полумрак и наполняя атмосферой ненавязчивой солидности и покоя. В самом конце помещения, на небольшом возвышении, располагалась уютная сцена, задрапированная тяжёлыми бархатными портьерами.

— Что будете заказывать? — официантка материализовалась рядом, как привидение.

Я рассеянно полистал меню.

— Салат капрезе с моцареллой и помидорами, — у меня возникло иррациональное желание своим заказом показать неизвестно кому, что я вовсе не краснодарский увалень, а вполне себе культурный человек, который способен отличить моцареллу от вологодского пармезана. — А ещё сибас, жареный.

Официантка записывала. Судя по всему, ей было абсолютно всё равно: закажи я сейчас сковородку жареной картохи с салом, она бы лишь деликатно уточнила, на каком масле её готовить.

— А мне говяжий язык с молодой картошкой и свежим луком, — сказала Василиса, даже не глядя в меню.

Официантка растворилась во мраке так же бесшумно, как и появилась. Я откинулся на спинку стула и попытался расслабиться.

Не вышло. Вокруг сидели люди, которые были способны с одного взгляда различить картины Яна Эйка, Рембрандта и Клода Моне. А я? Что я? Я могу только отличить Пабло Пикассо от Пабло Эскобара, вот и весь мой культурный багаж. Не багаж даже, а так, ручная кладь.

— Перестань ёрзать и делать несчастное лицо, — тихо сказала Василиса, не поворачивая головы. — Ты привлекаешь внимание.

— Я просто пытаюсь понять, кто здесь двоедушник, кроме певицы, — пробормотал я. — И вообще, что ты успела нарыть на это заведение?

— Ресторан принадлежит Петру Флейшману, ресторатору и бизнесмену, — ответила она. — Никакого криминала, просто заведение, которое славится музыкой и кухней.

Свет в зале начал медленно гаснуть. Разговоры перешли в шёпот, а затем и вовсе смолкли. На сцену вышел мужчина — подвижный, озорной, с внушительным животом и заметной лысиной. На нём был костюм, явно сшитый на заказ: несмотря на бочкообразную фигуру, брюки и пиджак сидели на нём безупречно. Конферансье сиял широкой улыбкой.

— Дамы и господа! — его бархатный голос разлился по залу. — Сегодня вечером вы станете свидетелем чуда. Голос, заставляющий забыть обо всём на свете, звучание, перед которым меркнет суета будней. Прошу поприветствовать аплодисментами: Софья Андреевна Преображенская!

Зал действительно разразился аплодисментами. Я хлопал тоже. Эта фамилия мне ни о чём не говорила, но послушать птицу алконост наверняка будет интересно. Думаю, это стоит восьми тысяч за порцию салата с моцареллой.

На сцену вышла невысокая блондинка. Её короткие золотистые локоны были уложены безупречной волной — точь-в-точь как у див из старого кино тридцатых годов. Выразительный рот без всяких признаков гиалуроновой кислоты, он даже в покое казался смеющимся, а тонкие брови взлетали вверх удивлённой аркой. На женщине было платье цвета слоновой кости, струящееся по фигуре, словно вода, а линию её плеч изящно обрамляли тонкие перья.

Она встала в центре сцены, плавно подняла руку — и зал немедленно умолк.

А потом она запела лирическим сопрано.

Голос у неё не просто лился — он проникал под кожу, в саму душу. Она пела о весне, любви, жизни, о тех вещах, которые, кажется, давно стали клише, затасканными словами, пустыми метафорами. Но в её исполнении это были не штампы, а истории, которые кажутся личными и касающимися каждого, без фальши. Она пробуждала настоящие чувства, даже моя душа откликалась на её голос, как волки реагируют на полную луну.

Народ замер. Кто-то украдкой плакал — я видел, как женщина за соседним столиком вытирала глаза салфеткой. Кто-то сидел с закрытыми глазами, погружённый в транс. Кто-то просто смотрел, не в силах оторваться. Никто не притрагивался к еде, и никто практически не шевелился.

Я краем глаза следил за Василисой. Она держала спину по-королевски прямо, лицо невозмутимое, как всегда, но под столом её руки быстро вычерчивали в воздухе невидимые сложные узоры. Пространством вокруг нас слегка завибрировало, и я ощутил знакомое покалывание — магия уже разворачивалась, прощупывая зал.

Буквально через пару секунд она остановилась и кивнула мне с самым серьёзным видом. Мол, да, певица — двоедушник.

Да кто бы сомневался? Чтобы так трогать души надо быть легендарной уникальной личностью, птицей — посланником мира Правь, алконостом.

Я попытался оглядеть зал, высматривая аномалии, необычности, что-то, что указывало бы на присутствие других двоедушников или магии. Но так уж вышло, что абсолютно все посетители казались мне необычными. И потом, я понятия не имел, чего или кого нужно искать. Может, тот мужчина в углу, который смотрел на певицу так, будто она последняя капля воды в пустыне? Или эта парочка у бара, которая не притронулась к своим напиткам? Или официантка? Я не знал.

Наш заказ подали где-то через двадцать минут. Я ел медленно, стараясь не отвлекаться от выступления и наблюдения за залом.

Выступление длилось примерно сорок минут. Когда Софья Андреевна взяла последнюю ноту — высокую, чистую, звенящую, зал взорвался овациями. Люди вскакивали с мест, кричали «браво», кто-то шёл вручить ей цветы.

Она поклонилась, сначала сдержанно, затем чуть глубже, а после, ещё раз, с искренней благодарностью. Минута оваций пронеслась как мгновение, и когда зал утих, она с достоинством развернулась и, не оборачиваясь, ушла за кулисы.

Мы с Василисой проследили за ней взглядом: она направилась к боковой двери, в стороне от бара и сцены. Дверь бесшумно открылась, впустила певицу и тут же закрылась, а проход мгновенно заблокировал охранник. Кавказец. Внушительных размеров, облачённый в чёрный костюм-тройку. Его лицо не выражало практически ничего, кроме абсолютной уверенности, на нём как будто было написано: «Я способен перекусить гвоздь».

— Ну вот, — пробормотал я. — Чтобы поговорить с ней, нужно попасть туда.

— Да, — тихо сказала Василиса, не отрывая взгляда от двери.

Мы наблюдали. К двери почти сразу же подошёл поклонник в синем костюме и шейном платке — один из тех, кто сидел в зале и смотрел на певицу с выражением, которое балансировало между восхищением и одержимостью.

— Я хочу побеседовать с примой, — громко сказал он охраннику.

Кавказец улыбнулся. Очень вежливо и с больши́м намёком.

— Праститэ, любезный, — спокойно и даже несколько дружелюбно ответил охранник. — К ней нэльзя. Запрэщено!

— Пф… Что Вы такое говорите, голубчик? — скривился настырный обожатель. — Я заплачу. Сколько?

Кавказец наклонился к его уху и что-то прошептал. В ресторанном гуле я бы ни за что не разобрал слов, но магия воды работала безотказно. Я чуть потянулся к стихии, и чужой шёпот тут же эхом отразился в мелких каплях шампанского, осевших на стенках моего бокала. Голос зазвучал в голове обрывками фраз: «…я сказал, что нельзя, значит, нос сломаю…», «…чемпион города две тысячи девятого года по армейскому…»