А затем, внезапно, без всякого перехода, её голос ушёл вниз, превратившись в густой, вибрирующий женский бас, поражающий своей глубиной и мощью:

— В Вологде-где-где-где, в Вологде-где!

Сербы стояли в благоговейном молчании, ошеломленные мощью голоса, который демонстрировала их вахтёрша.

А когда баба Нина закончила, сербы вдруг дружно и с искренним уважением зааплодировали, негромко переговариваясь на своём певучем языке.

Я, невольно поддавшись общему эмоциональному порыву, тоже хлопнул несколько раз в ладоши.

Баба Нина величественно, как оперная дива, кивнула, принимая заслуженные овации, привстала и совершила пару неохотных поклонов.

Сербы прошли вахту, на ходу доставая сигареты.

Пропустив бригаду, я подошёл к окошку и достал из сумки скреплённые листы с официальной синей печатью.

— Вот, Нина Васильевна, — сказал я, протягивая документ. — Держите. Заключение от районной ветслужбы по Вашим курам.

Она закряхтела и стала искать в столе очки для чтения:

— Посмотрим, что это учёные написали.

Распрощавшись с бабой Ниной, я вернулся к своим обязанностям почтальона. Мне нужно было закинуть одну квитанцию бабе Тоне, соседке бабы Нины.

Поворот руля, а вот и она вдалеке, сидит на своей лавочке.

Но когда я подъехал поближе, то сердце моё ёкнуло.

Баба Тоня сидела на покосившейся деревянной лавочке у своего штакетника, а её руки обнимали её саму за плечи, словно она была самым одиноким человеком во Вселенной и её просто некому больше обнять. Она мелко дрожала и слёзы текли по её щекам.

Я выпрыгнул из салона и заспешил к ней.

— Антонина Михайловна? — окликнул я, — Что стряслось?

Она медленно подняла на меня покрасневшие глаза.

— Козы, Вадюша, — выдохнула она, и закашлялась, утирая слёзы рукавом. — Помёрли. Обе-две разом.

Я смутно помнил её коз. Зорька была суетливой белой бестией, вечно жевавшей всё, до чего могла дотянуться, а Нефертити — гордой чёрной козой с царственной осанкой, скверным характером и жёлтыми гипнотическими глазами.

— Как только ненастье началось, небо потемнело, я их сразу в сарай загнала, — доложила баба Тоня, запрокинув голову. — Чтобы не намокли, не заболели. В сарае глянула, чтобы пожевать было чего. А теперича пошла проведать, водицы принесть… а они лежат, не дышат. Тёплые исчо. И ни кровинки, ни ранки. Вадюша, я ведь сколько лет на белом свете живу, а чтобы здоровая скотина вот так взяла и без объявления войны дух испустила — ни разу не видела.

В груди у меня шевельнулись мрачные подозрения, которыми я не спешил делиться с бабушкой.

— Примите мои глубочайшие соболезнования, Антонина Михайловна, — сказал я. Слова прозвучали сухо, как протокол, но сказать их было необходимо.

— Что ж делать-то теперь, а?

— Надо в районную ветслужбу звонить. Пусть специалисты осмотрят, может быть, скажут что-то.

Достал из нагрудного кармана шариковую ручку, выудил из сумки ту самую злополучную квитанцию за газ и, аккуратно и разборчиво выводя цифры, записал на обороте номер телефона ветстанции, переписывая из списка недавних звонков телефона.

Я протянул ей квитанцию, и спросил, стараясь смотреть прямо в её заплаканные глаза:

— Антонина Михайловна… а Тамара к Вам в последнее время не заходила? Может, на улице где-то пересекались, словом неосторожным зацепились?

— Тамарка-то? Да Господь с тобой, Вадик. Я её в последний раз на Новый год видела, на празднике. С тех пор ни разу.

По улице, широко шагая, почти бегом, вынырнул дядя Толя.

Его лицо, окаймлённое седеющей бородой, которая обычно подчёркивала бронзовый загар, теперь выглядело непривычно бледным и сосредоточенным.

Он подошёл к нам, тяжело дыша, и выразительно махнул мне рукой с зажатой в ней папиросой.

Мол, иди, я сам тут посижу, поуспокаиваю.

Я молча кивнул ему, развернулся и зашагал обратно к своей «Буханке».

Сев в кресло, я не спешил заводить мотор, а открыл диалог с Василисой в мессенджере на телефоне. Мои пальцы быстро набрали сообщение, нервно отбивая ритм:

«Ты придёшь сегодня в гости? Есть скверные новости по животному миру Колдухина».

Ответ пришёл почти мгновенно.

«У нас новые особенные жители со сложной душой?» — гласило сообщение на экране.

«Нет, — набрал я в ответ. — У нас вновь внезапная смертность среди домашнего скота. Приходи ко мне вечером».

Глава 7

Путь к ведьме

Нож, который я использовал для ритуала обращения с Русланом, лежал в недрах стола, я не использовал его в готовке.

Ну, как-то это было бы… Не гигиенично, что ли.

Однако его собрат, другой кованый нож, сейчас помогал мне нарезать луковицу.

Хрусть. И он прошёл сквозь луковицу, прорезая тишину кухни. Половинки легли на доску, открывая взгляду аккуратный почти геометрический рисунок ровнёхоньких слоёв. Уверенной рукой крошу их в мелкий (насколько умею) кубик. Сизле. Французское слово само собой всплыло в голове. Я не знаю, почему термины нарезки у нас на французском. Видимо, это просто звучит изыскано. Не просто мелкий кубик, а сизле.

Чик-чик-чик, лук превращается прозрачно-белые идеальные квадратики.

В кулинарии есть своя математика: чем мельче шаг ножа, тем быстрее овощ отдаст себя блюду.

Тем временем чугунная сковорода медленно прогревала оливковое масло.

Лёгким движением ножа отправляю нарезанный лук прямо в масло. Кухня наполняется тем самым живым шкворчанием, которое настраивает мысли на нужный лад. Это не просто готовка, это своего рода заземление.

Следом за луком в горячее масло отправляются грибы. Они быстро темнеют, впитывая жир и отдавая взамен густой, лесной аромат. Последним штрихом — чеснок. Его нельзя передержать, достаточно лишь позволить эфирным маслам пробудиться от жара.

Добавляю сухую гречку.

Её нужно обжарить несколько минут, чтобы каждая крупинка покрылась глянцевым блеском и начала источать ореховый аромат.

Вот-вот сюда вольётся белое вино, а затем и грибной бульон.

Если верить шефу Ивлеву (а кто я такой, чтобы оспаривать шефа Всея Руси?), блюдо называется «гречотто».

Из подвала доносились приглушённые звуки: щелчки кнопок джойстиков и обрывки делового совещания уровня правительства.

Судя по обрывкам фраз, Кузьма и Руслан играли в игру, где события происходили в ледяных пустошах цифрового апокалипсиса. И они, в роли мудрых правителей, направляли развитие последнего города в истории человечества.

Последнего, потому что, если случится страшное и эти два деятеля окажутся у штурвала власти, значит, дела у людей хуже некуда и надежда на выживание их покинула.

— Генератор снова на пределе, Казимир, — донесся озабоченный голос Руслана. — Предлагаю подписать закон о сверхурочной работе. Народ нас осудит, но это необходимо.

— Погоди, — отвечал Кузьма с рассудительностью мудрого советника, пережившего падение не одной империи. — Сначала пустим детей собирать уголь у шахт. Их маленькие ручки… меньше устают.

— Что вы там творите вообще? — возмутился я, но «подвальные правители» меня не услышали.

В это время дверь отворилась и без всякого стука вошла Василиса.

— Удивительный день, — произнесла она, раздеваясь и вешая куртку. — Солнце, потом тучи с ледяной крупой, потом снова солнце, будто природа играет в рулетку. Где логика?

Я подумал над тем, что не могу даже вычислить логику, когда Василиса врывается, а когда входит со стуком, куда уж мне постичь природу? Я, честно, пытался вести учёт в своём настенном календаре: крестик — стучала, нолик — нет. Система не поддавалась анализу, потому что в один день бывал сразу и крестик, и нолик.

— Это февраль, — ответил я вслух, добавляя в сковороду нарезанную курицу. — У него нет никакой логики. Как прошёл день?

— Я почти что привела в порядок документацию Светланы за последние двенадцать лет.

— А она засиделась на своём посту.