— Я не обвиняю тебя в том, что ты осознанно проводила тёмный ритуал, занималась ерундой в полнолуние на кладбище… Тем более, сейчас не полная луна. Но! — я старался говорить спокойно, без признаков обвинения или оскорбления. — Но ты же знаешь нашу природу. Двоедушник может не удержать эмоции, сработает интуитивная магия. Это как прорыв трубы под давлением. Пожелала зла в сердцах, сила выплеснулась в пространство, нашла самое слабое звено. Понятно, что проклятие в отношении человека, способное причинить вред, случайно не сотворишь, но пернатым этого вполне хватит. Могло такое произойти?

— Нет. Категорически не согласна. Я умею держать свои эмоции под контролем! — резко отреагировала Тамара.

Она с шумом отодвинулась от стола и села, скрестив руки на груди в защитном жесте. Лицо её обиженно вытянулось, губы сжались в тонкую линию.

— Я думала, мы друзья, Вадим. Думала, ты-то на меня никогда не будешь наезжать, зная мой миролюбивый характер. А ты пришёл обвинять бедную одинокую женщину.

Я выдержал паузу, но не особенно длинную.

— Ну, конечно, мы друзья, Тамара. Иначе бы я не пришёл с тобой поговорить откровенно, — я смягчил тон, добавив в него немного теплоты. — Да и не велик грех, честно говоря. Птиц, конечно, жалко, но материальный ущерб легко восстановить. Суть в другом. Главное, чтобы такого больше не повторялось. Мне вспышки мора и случайные вспышки гнева не нужны. Как минимум мы можем навлечь на себя ненужное внимание Инквизиции.

Тамара переварила мои слова, подвинула ко мне чашку с чаем, сахарницу и миску с печеньем.

— Нет, ну вы только посмотрите на него! Прокурор болотный выискался! — Тамара, поняв, что репрессий не предвидится, тут же сменила тон на игривый и театрально закатила глаза. — Никого я не проклинала и в смерти поголовья этой злой женщины не виновата. Вина моя только в светлой, неразделённой любви к этому чернобровому сербу.

— Хорошо. Допустим, — я решил временно закрыть тему. — Кстати, про заграничное влияние на жизнь в Колдухине. Как там приток иностранных инвестиций? Удалось тебе заполучить шарпеевские деньжища?

При упоминании о деньгах вся наигранная лёгкость слетела с Тамары, как шелуха на ветру. Плечи её поникли, она как-то сразу сдулась и погрустнела.

— Не были богаты, нечего и начинать, — горько, с крестьянской обречённостью усмехнулась она. — Не было на нашей улице праздника, Вадим, нет его и теперь.

Она шмыгнула носом, закрыла лицо руками и сделала вид, что театрально, с завыванием, плачет.

— Тамара Васильевна. В тебе, определённо, умерла актриса Больших и Малых академических театров, — заметил я. — А если без драматических аллегорий? По факту?

Тамара опустила руки и посмотрела на меня абсолютно спокойным, холодным взглядом:

— Слушай, ну, доступ к его счёту я получила. Если точнее, это счёт какой-то мутной фирмы. Открыт в гонконгском банке. Управляется удалённо. Я выполнила все действия, по довольно мудрёному алгоритму, который дал Шарпей и привязала его к моему почтовому ящику. Я всё сделала чётко, как он сказал. Но! Что дальше?

Она в раздражении хлопнула ладонью по столу:

— Я сижу перед монитором, смотрю на эти страшно длинные суммы в гонконгских долларах, и сделать ничего не могу! Да, я могу запустить платёж в системе. Я даже пыталась сделать это, перевести часть суммы к себе на карту. А эта проклятая бездушная банковская система ругается красными окнами, требует какие-то подтверждения, коды, но ничего не делает! Не исполняет платеж.

— То есть, деньги всё ещё там, в далёком Гонконге?

— Ну да, я же рассказываю. А ты думаешь, это так легко — взять и перевести бабки с иностранного оффшорного счёта сюда?

— Я не берусь судить, Тамара. Просто спросил, не хотел тебя расстроить, — попытался подбодрить её.

— Уж поверь мне, куда проще было в девятнадцатом веке купца первой гильдии Савелия Игнатьевича, холостого и богатого, на себе женить… Никаких пинкодов и реквизитов платежа. Карета, прислуга, поцелуй по утрам. Жалко, в революцию всё у меня отняли. Хорошо хоть, я тогда с комиссаром одним вовремя закрутила, а то меня бы расстреляли к чёртовой матери как классово враждебный элемент… Обидно, понимаешь, я ж своя, рабоче-крестьянская Кикимора!

— Тамара, избавь меня пожалуйста от подробностей твоих любовных похождений на фоне смены политических режимов, — я поднял руку, останавливая поток ностальгии. — Если в сухом остатке: баблище в краснодарский край не прибыло, деньги вывести не удалось?

Тамара уныло кивнула головой:

— Да, Вадим. Живу на скромные трудовые доходы.

— А так как с тягой к труду у тебя по традиции туговато, то и с доходами, полагаю, тоже весьма печально.

— Потому и мужчина нужен! — снова с жаром воскликнула она, возвращаясь к больной теме. — Кормилец и поилец! Хочу свою каменную стену с огромными чёрными глазами и ласковыми руками.

— Ладно, — я поднялся на ноги, задвигая табуретку. — Короче говоря, ты вины по курам за собой категорически не ощущаешь?

— Нет! Не виноватая я! Он сам пришёл! — крикнула Тамара, прижав руки к груди, и тут же смутилась. — Ой, это, кажется, из другого кино…

Я покачал головой и тяжело вздохнул:

— Рад, Тамара, что у тебя, несмотря на затяжной финансовый кризис и неустроенность в личной жизни, сохранилось такое весёлое и игривое настроение. Пойду я, пожалуй. Почта сама себя не развезёт.

Я попрощался с Тамарой, кивнул провожающей меня Олесе и вышел на улицу.

Когда я отошёл на десяток шагов, внезапно, словно бы из ниоткуда налетел шквальный ветер, злой, порывистый, резкий, будто выпущенный из ловушки. Небо, которое ещё пятнадцать минут назад было голубым, затянули тяжёлые, неестественно чёрные тучи, похожие на клубы густого дыма, словно сама преисподняя взорвалась.

На лицо упали крупные, ледяные капли, вперемешку с колючими, больно бьющими по коже крупинками снега. Ветер непрерывно менял направление, злобно и тоскливо выл, трепал голые ветви яблонь, грозя вырвать их с корнем.

Тучи набухали, наливались тяжестью, обещая обрушить на землю библейский потоп.

Я напрягся, готовый встретить и отразить удар, но… сильного дождя так и не последовало. Атмосфера вокруг стала гнетущей, тревожно-мрачной, внушавшей смутное беспокойство. Самое странное было в том, что поменялась она ни с того ни с сего, резко, будто природа решила испытать нас своим капризом.

Конечно, когда я стал ездить на машине, баба Маша первое время ворчала, что с зарплатой почтальона я всё спущу на бензин. Зато местный Хозяин перестал выстраивать свои планы в зависимости от прогноза погоды и всё же я не припомню, чтобы видел на сайте Гисметео обещание страшных туч.

Сев в холодную кабину, я повернул ключ зажигания. Двигатель послушно завёлся, и я медленно поехал в сторону общежития, в новое царство бабы Нины.

Пока я ехал, слушая утробное урчание мотора, наваждение постепенно рассеялось. Чёрные тучи расползлись в невнятную серую дымку, ветер постепенно утих.

К моменту, когда я подъехал к зданию общаги, погода успокоилась.

Баба Нина, виновница Тамариных страданий, восседала на своём посту в вахтерской за стеклянной перегородкой. Прямо перед ней, на столе, лежал кулёк с семечками, который удобно прислонился к горшку с алоэ.

Увидев меня, она отряхнула руки, театрально откашлялась после чего — запела.

Я застыл на пол пути к вахте, поражённый внезапностью и необычностью ситуации.

Её голос, удивительно чистый, сильный и раскатистый, заполнил весь тесный холл. В этом было что-то глубоко сюрреалистичное, словно сцена из странного сна.

— Пи-и-и-исьма, письма лично на почту ношу-у-у, — протянула баба Нина с невероятным чувством. — Сло-о-о-овно я роман с продолженьем пишу-у-у…

По ту сторону вахты была компания, те самые сербы, они стояли и слушали с завороженным видом.

— Зна-а-а-аю, знаю точно, где мой адресат! В до-о-о-о-оме, где резной палисад!

Она взяла высокую, чистую ноту:

— Где же моя темноглазая, где?