— Понимаю, — Тамара явно имела в виду свою склонность «выпивать» мужей, выкачивать их жизненную силу, пока они не умерли.

— В семьдесят пятом её фанатики убили. Она была взрослой, невинной и хорошей девочкой.

Тамара опустила лицо и казалось, что она вот-вот заплачет.

— А теперь она в светлой Нави, — шёпотом продолжила кикимора. — Только не пойму… Я думала, что тёмная — для всех двоедушников.

— Видимо, нет. Из твоих слов выходит, что всё сложнее, Тамара.

— Что?

— Грубо говоря, в христианской терминологии ты — грешница и попала во тьму, она — нет. Место попадания двоедушника похоже тоже зависит от его чистоты.

Тамара усмехнулась:

— Ладно, не важно. Оказалось, что она очень меня любит и помнит до сих пор. На том свете нашла, вот что такое любовь дочери. Я на границе торчала, она пришла, обняла и слёзы утёрла. Говорит: «Мама, берегись, кто-то собирает армию в Нави, будет вторжение в Явь… Сёстрам помогу». Представляешь? Умерла давно, этих никогда не видела, а всё равно семье своей помогает.

— Ты бы знала, как твои дочери за тебя переживали, меня на уши поставили, участковой заявление подали.

Она вытерла слезу:

— Вот только я такая дура… Не ценила. Ты меня ругать будешь?

— А смысл? Ты, Тамара, взрослая женщина. Но подтверждаю, ты до этой ситуации довела своими необдуманными действиями.

— Это было больше двадцати лет назад! Я изменилась. Кто старое помянет!

— Какое старое, опомнись. Ты при первой нашей встрече пыталась меня завалить! — с улыбкой напомнил я.

Тамара замерла с открытым ртом, потом со стуком закрыла:

— Да, было такое, извини.

— Вот я тебе и говорю, ты полегче на поворотах. Слушай старших, не твори фигни и всё у тебя будет хорошо.

— Вербуешь что ли? — она фыркнула. — Ладно, Вадим, я и так тебе жизнью обязана. Слушаться буду, куда деваться? Только скажи, что мне, уезжать, искать новое место или тут сидеть?

У меня зазвонил телефон, но я не принял вызов, пока не договорил с Тамарой.

— Не уезжай, тут скоро нормально будет. Свои манёвры со мной согласовывай, может, где прикрытие нужно будет, помогу.

— Ты же к Мегалиту привязан?

Я посмотрел на экран. «Василиса».

— Не привязан, я не пылесос на проводе, просто рядом с ним я сильнее. Ладно, ты извини, мне вызов надо принять.

Я шагнул в коридор и ответил.

— Да? — я говорил негромко, но постарался, чтобы голос звучал ровно.

— Привет, — голос Василисы был слегка искажен помехами, вышки сотовой связи покрывали Колдухин «не идеально». — Привет. Если хочешь поговорить, я сейчас пошла на почту, буду там через пару минут.

— Сейчас буду, — коротко ответил я и сбросил вызов.

Прощание с Тамарой вышло скомканным.

— Мне пора, — я заглянул на кухню.

— Ступай, Водяной, я и так уже устала. Мне Давлет постельный режим прописал и отсутствие волнений.

Через минуту я уже был на улице. Ноябрь — месяц неожиданностей. Вроде бы была хорошая погода, но сейчас солнце закрыло тучей, потянул ветер.

Я забрался в кабину, привычным движением повернул ключ. По корпусу прошла лёгкая вибрация.

Почтальон — это профессия, которая позволяет освоить местность в кратчайшие сроки. До такой степени, что я притормаживал перед очередной ямой рефлекторно и знал, что называется, «все твои трещинки». Это здорово помогает доехать до места назначения в мгновение ока.

У здания почты, моего собственного рабочего места, где я бывал только по утрам, чтобы получить порцию корреспонденции на развоз, было пусто.

Я припарковался, но заходить на почту не спешил, чтобы Мария Антоновна не припахала меня что-то там вбивать или перебирать.

Заглушил мотор и смотрел на дверь.

Василиса появилась почти сразу. Удивительно, что единообразная форма не исключает разнообразие её ношения.

На ком-то форма сидит как на корове чехол от танка. А Василиса выглядела, как будто только что сошла с подиума. В руке она сжимала стопку бумаг, квитанции и желтоватые прямоугольники «описи вложения».

Я толкнул дверь машины и спрыгнул на дорогу, сразу же ощутив, как ветер скользнул по лодыжкам. В руке я держал пряник.

— Василиса! — я помахал рукой.

Она подняла голову. Увидела меня, увидела пряник, зябко поёжилась и пальцем показала на машину, мол, давай поговорим там.

Я не полез обратно в кабину, а распахнул перед дамой дверь, пропуская её в машину.

В салоне я сразу же подарил ей пряник.

— Прошу принять от меня в качестве скромного подарка. Ростовский, красивый и модный.

Уголки её губ дрогнули, и на мгновение сквозь маску озабоченности проглянула та Василиса, которая мне нравилась. Живая и весёлая.

— Спасибо, — она взяла пряник, повертела его в руках, но распаковывать не стала. Положила на колени, поверх квитанций. Её улыбка вышла грустной, как солнечный луч в ноябре, посветил и исчез.

— Ну, рассказывай, что там такое сегодня? — спросил я, понимая, что такой разговор точно не вернёт ей легкость. — Что за ужасы у тебя?

Она сделала глубокий вздох и некоторое время молчала. Ветер за пределами салона неспешно нёс холодный воздух, шелестел по корпусу.

— Если в двух словах, Вадим, — произнесла она тихо, и от этого тона у меня внутри все похолодело. — Там всё серьёзно, там убийство.

Я кивнул. Жизненный опыт учит нас, что смерти неизбежны, они были и будут, особенно если ты двоедушник и долго живёшь. Но одно дело смерть, для которой могут быть самые разные причины, а другое — убийство. Когда причиной смерти, независимо от метода, стал другой разумный, человек или двоедушник.

Я промолчал, давая ей возможность собраться с мыслями.

Она повернулась ко мне, глядя прямо в глаза:

— Деревню Лабинка знаешь?

— Только слышал. Село как село, вполне процветающее.

— Это в тринадцати километрах отсюда, в восточном направлении. Там сейчас участковый в отпуске, кажется, в Анапу уехал… Поэтому привлекли Светлану. А я, как ты понимаешь, прилагаюсь к Беккер, пока стажёр. И были мы не на краже какой-то или разбое, а на убийстве, причём это точно не несчастный случай.

— Соболезную, — автоматически произнёс я. Фраза была дежурной, но необходимой, как кофе по утрам.

— Ты не торопись выражать общие формы неискреннего сожаления, — резко перебила она. — Побереги свою эмпатию. Погибший был двоедушником.

О, как! Двоедушник, значит. Один из нас.

— А преступник, — продолжила она, чеканя каждое слово, — вероятно, фанатиком.

Я подобрался, пальцы стиснули руль, хотя мы никуда не ехали. Кожа скрипнула под рукой.

— С этого места поподробнее, — я постарался чтобы мой голос прозвучал не слишком зло. — Если, конечно, ты сейчас не сошлёшься на тайну следствия. Если так, я пойму.

— Не сошлюсь, — она потёрла переносицу, словно у неё болела голова. — Тут уже не до тайн, Вадим. Мы в одной лодке, за пределами которой плавает нильский крокодил. Начнём с деталей. Погибший был дворовым.

— Дворовой? — переспросил я. — Редкая категория.

— Да. Он жил тихо, держал небольшой бизнес. Занимался экотуризмом, катал городских на лошадях. Знаешь, эти туры выходного дня: «единение с природой», квас, самовар, кони, свежий навоз… Коней он любил безумно. Выкупил брошенную колхозную конюшню, ещё тех времен, когда был колхоз. Сам всё переоборудовал, своими руками. Часть переделал под офис и дом для себя и своего престарелого работника. Конюх у него был, старик древний, восемьдесят шесть лет.

Я вгляделся в лобовое стекло, представляя эту картину. Старая конюшня, запах сена, тепло лошадиных боков… Уютный мирок, созданный существом, чья суть — хранить двор и хозяйство. Обычно дворовой помогал крепким крестьянам по хозяйству и следил за двором. Сейчас был сам себе хозяин, но остался верен главному принципу — двор. Ну и кони, традиционно дворовые любят коней.