— Нет, — отрезала Василиса. Она стояла на крыльце, скрестив руки и сама смотрела на меня с ведьмовской строгостью. — Вадим, ты не понимаешь. Память и мысли — это не файлы на флешке. Стёр одно — посыплется другое. Удалить из памяти Ирину? А если ей напомнит соседка? Поругаются и станут сомневаться, была девушка, не была. Внушить, что уехала? А если она начнёт придумывать детали несуществующего события? У неё крыша поедет. Начнутся нестыковки, мозг начнет кипеть. Это прямой путь к безумию или инсульту. Вмешательство в сознание производится в крайнем случае.

— А у нас не крайний случай? — без напора спросил я.

— Нет. Не крайний. Бабе Маше просто грустно. Мне жаль, но это естественная реакция, как боль у стоматолога. Иногда приходится грустить. Такова жизнь.

Я тогда промолчал, потому что был с ней согласен.

Тем более этому способствовала моя природа и стихия. Есть проблема — смой её водой, утопи в омуте забвения.

А Юрий… Юрий, лишённый артефактов и колдовских книг, оказался пшиком, пустым местом. Или может быть пешкой, которая мечтала добраться до конца доски и стать ферзём?

Надо сказать, что он не до конца неправ. Двоедушники об этом не говорили, но большинство из них были просто людьми.

Как говорится, дураков настолько много, что некоторые из них — вы.

Это я к тому, что я тоже когда-то был человеком, но вспоминать про это не особенно любил. Большинство двоедушников не родились таковыми, а стали.

Однако у Юрия не было шансов стать двоедушником.

Во-первых, это не происходит по желанию, во-вторых, всё не так уж просто и почти всегда связано со смертью. Ну, кроме ситуации с оборотнями, хотя это тоже своего рода смерть и перерождение. А в-третьих, его забрал к себе инквизитор Денис Зимоградов. Постоял, покурил пятнадцать минут и уехал. Укатил и увёз с собой Юрия в специальных артефактных наручниках вместе со всеми его мечтами о том, как он вернётся и всех нас порвёт.

Что это вообще за выражение — порву? Как Тузик грелку?

Мы с Василисой благоразумно не спрашивали, куда его забирают. Лезть в работу инквизиции это примерно, как вмешиваться в деятельность НКВД в тридцать седьмом году.

Я ехал домой и подводил итоги последних недель.

Жизнь в Колдухине шла своим чередом. Дом Культуры «Октябрь» был готов. Ремонт и модернизация выполнены в полном объёме.

После той ночь, во время которой ДК пострадал от драки с Псом, утром я заявился пораньше. В то время, пока ребята отходили от вечеринки с шашлыками, тщательно прибрался, удалил всю воду при помощи своей магии, постарался оттереть следы огня на лагах и стене.

Так как следы побоища остались и при свете дня стало очевидно состояние моей причёски, сказал ребятам, что неудачно опробовал горелку для ремонта кровли и вот — небольшой ба-бах. Горелка потребуется новая, как и мне причёска.

Ребята посмеялись, закрасили подпалины, всё забылось.

Впоследствии бригада Виктора, она же «Амбар-Драйв» закончила ремонт и обитала теперь там, среди свежей краски, новой мебели (большая часть ещё покрыта защитной пленкой), с полами, пахнущими лаком.

Но пока двери в ДК «Октябрь» для посетителей были закрыты.

Почему? Потому что искусство требует жертв, а торжественное открытие ДК — репетиций. Если бригада работу закончила, то группа «Амбар-Драйв» её ещё только начала.

Они готовили программу, концерт по случаю открытия и это была их принципиальная позиция, которую они обсудили с главой администрации. Я со своей стороны не возражал. Музыка — тоже магия.

Павел Семёнович считал концерт хорошей идеей и собирался устроить торжественное открытие.

Тамара. Кикимора вернулась из мира Навь, но пережила все эти процедуры болезненно.

За ней ухаживали дочери, а официально, для соседей был пущен слух, что она слегла с тяжелейшей простудой.

Дочери даже вызывали к ней дядю Давлета, нашего фельдшера, человек спокойного и рассудительного. Который лечил всё, от переломов до депрессии, одним набором шуток и лёгким запахом медицинского спирта.

Несколько дней назад Олеся, дочь Тамары, позвонила мне и рассказала о посещении Давлета Марксовича, а также о диагнозе и назначениях.

— Что ж ты, голубушка, расклеилась? — гудел он, меряя кикиморе давление своим доисторическим тонометром. — Диагностирую в организме нехватку радости и белков! Прописываю куриный бульон, горячий, с укропчиком. И витамины, комплексные. А то, Тамара, ты бледная, как моль в обмороке. Давай, выздоравливай, тебе ещё четвёртого мужа искать.

Тем не менее, если отбросить его иронию, то давление он ей померял (в норме). Температуру тоже (повышена, что и дало ему основание твёрдой рукой поставить диагноз — ОРЗ). Общая слабость, зрачки реагируют нормально, пациентка сонная, но на вопросы отвечает, глаза слезятся, сердечный ритм в порядке, то есть — Тамара вне опасности.

«Буханка» подъезжала к Колдухину, на горизонте за озером виднелся силуэт кирпичного завода.

Работы там начались, вместо парочки беспокойных геодезистов бродила целая толпа инженеров и работяг. Они что-то там меряли, бурили, рассчитывали показатели для будущего оборудования, брали пробы, долбили, замешивали… Беспардонно вскрыли остатки лаборатории Кроноса и даже связались со следственным комитетом, чтобы получить разрешение снести.

В районе автобусной остановки, выполненной в стиле сельского минимализма (три кирпичные стены, лавка из двух досок и крыша из монолитной плиты), расположился знакомый мне персонаж. На бетонной конструкции местного водоканала величаво восседал Михалыч.

Михалыч — первый колдухинец, кого я встретил когда-то, оказавшись тут впервые и это было тут же, возле остановки.

Теперь-то, после некоторого времени работы почтальоном, я знал, что он живёт буквально в соседнем доме. Дома ему скучно и не разрешает бухать жена, поэтому он имел привычку выдвигаться на «нейтральную» территорию и попивать тут пиво, лузгать семечки и созерцать окрестности.

На земле у его ног притаилась баклажка «Ячменного колоса», уже наполовину пустая… или ещё наполовину полная, зависит от мировоззрения.

Сегодня, как показатель того, что осень подкралась, Михалыч сидел у перекрёстка, облачившись в потрёпанный (быть может, ещё советский) морской бушлат поверх линялой футболки волгоградского «Ротора».

Михалыч был коренастым и, несмотря на свой образ жизни, крепким, будто вырезанным из старого дуба. Лицо загорелое, с хитрецой, небритость в стиле «мичманской бородки», что вместе с бушлатом создавало ощущение, что он моряк и отстал от своего сухогруза.

— О, Чтокальщик! — крикнул он, когда увидел, что я притормозил, чтобы поздороваться.

Машину мою уже все знали. Знали и считали, что это служебная, которую я бессовестно использую в личных целях. Это была хорошая тема для сплетен в посёлке.

— Что, сменил мой велосипед на эту железную гробницу? — ехидно спросил Михалыч. — Зря, зря… Велосипед — он ведь экологичный транспорт! Лучшее изобретение человечества, воспетое в песнях.

— Ну, — протянул я. — Машина тоже хороша.

— Велосипед лучше! — безапелляционно заявил Михалыч и тут же принялся загибать пальцы. — Не требует бензина, реже ломается, проще ремонтировать. Для здоровья — вообще сказка: ноги накачал, спина не болит, сердцу полезно, лёгкие проветрились, и никакого тебе транспортного налога, парковать проще, техобслуживание можно сделать своими силами! И вообще, машины люди покупают только из-за пропаганды по телевизору! Меньше смотри телевизор, больше бывай на природе!

— Да я и так…

От обилия аргументов в пользу велотранспорта голова пошла кругом. Вероятно, от большого количества свободного времени в голове Михалыча рождались мысли и приводили его к странным выводам.