И сам Кръстьо. Он стоял за прилавком — не в стороне, не на повозке, а за прилавком, лично. В простой рубашке, с закатанными рукавами. Улыбался покупателям, наливал масло в пробники, рассказывал. Я видел, как он жестикулирует, объясняя что-то пожилому мужчине, потом наклоняется к женщине, подаёт ей бутылочку, говорит что-то, от чего она смеётся.

Чорбаджия Кръстьо Гнилов. Лично торгует на ярмарке. Впервые за тридцать лет, если верить слухам. Пришёл не как хозяин — как торговец. Как конкурент.

Он меня заметил. Наши глаза встретились через три ряда прилавков, через толпу, через запахи и шум. Он чуть кивнул. Я кивнул в ответ.

— Кто это? — спросил Марин, заметив мой взгляд.

— Чорбаджия Гнилов. Мой конкурент.

— Тот самый? Который жалобы подавал?

— Тот самый. Который теперь торгует честно.

Марин посмотрел на стенд Чорбаджии, потом на наш прилавок, потом на очередь у наших пробников.

— Знаешь, Егор, — задумчиво сказал он, — у него красивее. Навес, витрины, всё такое. Но к нам очередь длиннее.

Я посмотрел. Он был прав. У стенда Чорбаджии стояло человек пять. У моего прилавка — двенадцать.

— Потому что у нас пробники, — сказал я.

— Потому что у тебя помидоры вкуснее его масла, — поправил Марин. — Масло нюхают, а помидоры — едят. Еда всегда побеждает.

Мудрость от парня, который неделю назад орал при виде скелета. Жизнь полна сюрпризов.

После обеда случилось то, чего я не ожидал.

Ко мне подошёл мужчина — невысокий, полный, с аккуратной бородкой и в дорогом сюртуке. За ним следовала свита из двух помощников с блокнотами.

— Вы Семёнов? — спросил он. Голос — командный, привыкший отдавать распоряжения.

— Да.

— Стефан Кирилов. Я — глава Гильдии аптекарей Пловдива. Мне рассказали про ваши мази. Покажите.

Я показал. Кирилов брал каждый горшочек, открывал, нюхал, наносил каплю на тыльную сторону ладони, растирал, ждал. Его помощники записывали. Процедура была отточенной, профессиональной, и я понял, что этот человек тестировал продукцию всю жизнь.

— Заживляющая, — произнёс он после паузы. — Быстрое впитывание, отсутствие жирного следа, выраженный магический фон. Хорошо. Согревающая — эффект через двадцать секунд, это быстро, очень быстро. Обычные согревающие работают через пять минут.

— А третья?

Кирилов посмотрел на горшочек с «экспериментальной» мазью. Потом на меня.

— Третью я тестировать не буду. Я вижу по составу, что она содержит масло с показателями, выходящими за рамки известных мне стандартов. Мне нужно заключение вашего аптекаря и полная документация, прежде чем я смогу включить это в каталог Гильдии.

— Заключение Димитра я предоставлю. Полная документация будет готова через неделю.

— Две недели, — поправил он. — Я хочу провести собственные тесты. Если результаты подтвердятся… — Он достал визитную карточку. Тяжёлую, с тиснёным гербом. — Мы поговорим о поставках для всех аптек Пловдива. Это пятьдесят четыре аптеки, Семёнов.

Пятьдесят четыре аптеки. Плюс шестьдесят Величкова в Софии. Плюс три, с которыми уже работал Петър. Сто семнадцать аптек. Я отчётливо почувствовал, как земля уплывает из-под ног, хотя стоял на твёрдой мостовой Казанлыка.

— Буду ждать, — сказал я, и голос почти не дрогнул.

Кирилов кивнул и ушёл со свитой. Марин рядом тихо присвистнул.

— Егор, — сказал он. — Это большие люди.

— Знаю.

— Ты не боишься?

— Боюсь. Но работаю.

* * *

К вечеру я продал всё. Всё подчистую. Корзины пустые, горшочки кончились, даже зелень ушла до последнего листика. Остались только три флакона масла из третьей зоны — те, что я хранил в кожаном мешочке у тела. Их я не выставлял. Они ждали своего часа.

Я сидел за пустым прилавком, пересчитывал деньги и чувствовал усталость, которая была одновременно физической и счастливой. Кожаный мешочек с монетами оттягивал карман так, что штаны норовили сползти. Я заработал за один день больше, чем за все предыдущие базары вместе взятые.

И тут ко мне подошёл Чорбаджия.

Лично. Один, без работников. В расстёгнутой рубашке, с красным от солнца лицом и, как мне показалось, с лёгкой улыбкой в усах.

— Семёнов, — сказал он и сел на перевёрнутый ящик рядом с моим прилавком. Без приглашения, но и без вызова. Как сосед, который зашёл поболтать.

— Кръстьо, — кивнул я.

— Как торговля?

— Продал всё.

— Знаю. Я наблюдал. — Он помолчал. — У меня осталась треть. «Розовое золото» берут хорошо, но не так, как я рассчитывал. Люди видят твои помидоры, пробуют и… — Он развёл руками. — Помидор побеждает бутылочку. Еда побеждает парфюмерию. Кто бы мог подумать.

— Мне сказали то же самое, — улыбнулся я.

— Умный у тебя помощник. — Он кивнул на Марина, который паковал пустые ящики. — Но дело не в этом. Я пришёл сказать тебе кое-что.

— Слушаю.

— Я тридцать лет ездил на эту ярмарку. Тридцать лет стоял в первом ряду, на лучшем месте, с лучшим товаром. И тридцать лет я знал, что я тут главный. Что мой стенд — самый большой, моё масло — лучшее, мои покупатели — самые верные. — Он посмотрел на площадь, на догорающий закат, на торговцев, складывающих товар. — Сегодня я впервые стоял на ярмарке и смотрел, как к другому прилавку идут люди. Много людей. Больше, чем ко мне.

— Кръстьо, я не хотел…

— Не перебивай. — Голос его был не злым, не обиженным. Задумчивым. — Я стоял и смотрел, и знаешь, что я почувствовал? Не злость. Нет, не злость. Азарт. Впервые за тридцать лет. Настоящий, честный азарт. Желание сделать лучше, продать лучше, быть лучше. Потому что рядом стоит человек, который уже лучше.

— Вы мне льстите.

— Я тебе говорю правду. Ты выиграл сегодня. Не потому что у тебя лучше товар — хотя он лучше. А потому что ты стоишь за своим прилавком и даёшь людям пробовать бесплатно. Ты улыбаешься. Ты разговариваешь. Ты — настоящий. А я тридцать лет прятался за работниками и витринами.

Он встал. Отряхнул штаны. Протянул руку.

— До следующей ярмарки, Семёнов. Через полгода. И в следующий раз я буду готов.

Я пожал его руку. Крепко.

— Жду с нетерпением.

Он ушёл — грузный, широкоплечий, немолодой. Но шёл уверенно. Не как побеждённый — как человек, который получил вызов и принял его.

* * *

Домой мы вернулись затемно. Телега, пустая и лёгкая, скрипела по дороге, мулы шагали ровно. Марин дремал на мешках. Я сидел и смотрел на звёзды над Розовой Долиной.

Ярмарка. Казанлык. Покупатели из Софии и Пловдива. Глава Гильдии аптекарей. Величков с шестьюдесятью аптеками. Чорбаджия, который сказал «ты выиграл» и пожал руку.

Месяц назад я раздавал помидоры бесплатно, и никто не брал.

Живко ждал на крыльце. Одна чашка на перилах — уже остывшая, значит, ждал давно.

— Ну? — спросил он.

— Продал всё, — сказал я, падая на стул. — Всё, Живко. До последнего листика базилика. Глава Гильдии аптекарей Пловдива хочет контракт. Величков хочет контракт. Люди стояли в очереди.

— А Чорбаджия?

— Подошёл после закрытия. Пожал руку. Сказал, что я выиграл. И что к следующей ярмарке он будет готов.

Живко молчал. Долго. Потом поправил феску и произнёс:

— Велизар никогда не выезжал за пределы Тихого Лога. Ни разу за тридцать лет. Он боялся. Боялся, что люди увидят его товар и назовут проклятым. Боялся, что засмеют, прогонят, сожгут. Он так и умер — один, в этом доме, со своими розами и своим страхом.

— Мне тоже было страшно, — тихо сказал я.

— Но вы поехали. — Живко посмотрел на меня, и в его глазах блеснуло что-то, чего я не видел раньше. — Вы поехали, господарю. И это — самый важный урожай, который вы собрали за сегодня. Не деньги. Не контракты. Смелость.

Из кухни вышла Росица с подносом. Как всегда. Лепёшки, мёд, чай. И что-то новое — маленькие пирожки с розовой начинкой, от которых шёл аромат, способный воскресить мёртвого. Что она, собственно, и доказывала каждый день своим существованием.