— А через полгода? — спросил Живко.

— Через полгода конкурировать с Чорбаджией по-настоящему. По крайней мере, по марже и репутации.

— Велизар за тридцать лет не заработал ни одной серебряной монеты таким образом, — задумчиво произнёс Живко. — А вы за месяц выстроили торговую сеть. Знаете, в чём разница?

— В том, что я дружу с живыми? — усмехнулся я.

— Не только. Однако, вы не стыдитесь своей земли, господарю. Велизар… скрывал и боялся, что узнают и что подумают. А вы взяли чёрные помидоры, назвали их ночными и понесли на базар. Переименовали некромантию в геомагию и получили сертификат. Превратили стыд в бренд. Это…

— Маркетинг? — невинно предположил я.

— Смелость, — сказал Живко. — Маркетинг — это все же инструмент. Без смелости он бесполезен.

Через минуту из кухни вышла Росица с подносом. На подносе стояли два блюдца с чем-то золотистым, политым тёмным соусом и посыпанным лепестками. Это оказались медовые лепёшки с розовым вареньем. Уже чувствую, что рецепт, которого, я уверен, нет ни в одной поваренной книге мира.

Я отправил в рот кусочек и прикрыл глаза. Хрустящее тонкое тесто, пропитанное мёдом. Розовое варенье с той самой глубиной, которая отличала всё, что росло на моей земле. Лепестки на языке таяли, оставляя послевкусие, от которого хотелось немедленно попробовать ещё и еще.

— Росица, — сказал я с набитым ртом, — ты… ты гений!

Она стояла у дверного проёма и, я готов поклясться, отреагировала на похвалу, гордо выпрямила спину. Потом кивнула, забрала пустое блюдце (я съел всё за тридцать секунд, поставив личный рекорд) и ушла на кухню.

— Вот вам и ещё один продукт, — тихо сказал Живко. — Медовые лепёшки с розовым вареньем. Если Румяна поставит их в меню механы…

— Знаю, — кивнул я.

Костадин с птицей на шлеме патрулировал забор в лунном свете, Добри стоял среди роз в третьей зоне, тыква сладко похрапывала.

Глава 19

Розы на пустошах зацвели на восемнадцатый день.

Я считал, поэтому знаю настолько точно. Каждое утро были обход, осмотр и записи в тетрадке.

День первый: черенки прижились, листья зелёные.

День пятый: первые побеги.

День десятый: бутоны!

День пятнадцатый: бутоны набухли, потемнели и стали тяжёлыми.

День восемнадцатый: рассвет, туман, и двести розовых кустов раскрылись, словно по команде.

Я стоял на краю пустошей и смотрел на плод своих трудов (и не только своих).

Это было не так, как в третьей зоне. Те розы были чёрными с золотой каймой и запахом, от которого кружилась голова. Эти тёмно-бордовые с серебристым отливом, мельче размером, но зато многочисленнее. И запах был мягче, как… Как разница между концентрированными духами и лёгкой туалетной водой. Но при этом все равно благородным.

Итак, двести бордово-серебристых кустов. Ровные ряды уходили к горизонту и мерцали в утреннем свете. Мой розовый сад. Ладно, некророзовый, если быть точным, но кто тут обращает внимание на такие мелочи.

Добри стоял среди рядов и, кажется, плакал. Ну, не плакал, конечно, ведь скелеты не плачут. Однако стоял неподвижно, прижав костлявые ладони к грудной клетке, и окаменевший цветок в его глазнице цвёл ярче, чем когда-либо. Единственный розовый на этом участке.

Я не стал его беспокоить. Некоторые моменты принадлежат только тому, кто их переживает. Даже если этот кто-то — средневековый скелет-садовник.

* * *

Новость о моих розах разлетелась мгновенно. Даже говорить не пришлось, все сделал запах. Двести цветущих кустов давали аромат, который чувствовался за полкилометра. Люди из Тихого Лога, проходившие мимо по дороге, останавливались и принюхивались.

— Что это за запах? — спрашивали они друг у друга.

— Семёнов с его новыми розами на пустошах.

— Пустоши? Те, что двадцать лет стояли заброшенными?

— Те самые. Он их арендовал и засадил за месяц. Во парень дает!

К обеду у забора пустошей собралась небольшая толпа. Народ просто стоял и нюхал. Некоторые даже с закрытыми глазами. Один старик сел на камень и провел так полчаса, улыбаясь, как будто вспомнил что-то хорошее из далёкого прошлого.

Баба Цвета пришла одной из первых. Оценила масштаб и сказала:

— Егор, мне нужны лепестки. Много-много лепестков, ибо вчера у меня закончился мармалад в двенадцать часов дня, а до закрытия приходили ещё четырнадцать человек. Четырнадцать! Я потеряла четырнадцать продаж, мальчишка! А тебя тут целое поле!

— Баба Цвета, розы только раскрылись, — попытался отбиться я. — Дайте им день.

— День? — Она посмотрела на меня так, будто я предложил ей подождать ледникового периода. — Ладно, так и быть, день. Но завтра утром я жду лепестки. И горшочки, нужно побольше горшочков, Егор. По-боль-ше.

Ну, и как с ней спорить?

* * *

Первый сбор лепестков с пустошей я провёл на следующее утро. Встал затемно, взял корзины и пошёл по рядам, пока роса ещё держалась роса. Добри, конечно, был уже там. Он, кажется, вообще не уходил с пустошей, ночевал среди роз одновременно, как сторож, любовник и вообще часть сада.

Я собирал с двух рядов, Добри — с трёх. Его пальцы работали быстрее и точнее, отделяя только зрелые лепестки, оставляя бутоны для следующего цикла. К рассвету у нас было четыре полных корзины.

Четыре корзины лепестков, из которых получится двадцать, может, двадцать пять горшочков мармалада. Плюс материал для перегонки. Масло из этих роз будет слабее, чем из третьей зоны, но вполне годное для мазей Димитра и для продажи.

Живко, увидев корзины, молча достал из подвала второй перегонный куб, который оказался поменьше основного, но рабочий. Выяснилось, у Велизара их было два.

Мы провели день за перегонкой. Два аппарата работали параллельно: я контролировал большой, Живко — малый. К вечеру у нас было два флакона густого тёмно-золотого масла. Не такого мощного, как из третьей зоны, но Живко оценил его в полторы-две тысячи единиц на каплю. Вдесятеро сильнее лучшего масла Чорбаджии.

Плюс десять горшочков мармалада, которые Росица сварила параллельно, потому что Росица не признавала простоя. Пока мы гнали масло, она варила варенье, и когда варенье было готово, принялась за лепёшки, а когда лепёшки были готовы, начала что-то делать с тестом, что через два часа оказалось пирогом с розовыми лепестками и мёдом.

У поварихи-скелета не было выходных. И, судя по темпам, она не планировала их заводить.

* * *

Петър прислал из Казанлыка крепкого молчаливого мужика с телегой, запряжённой парой мулов. На телеге стояли пустые ящики, аккуратно выстроенные штабелями.

— Двадцать мер томатов для «Зорницы», — сверялся я со списком. — Тридцать мер для «Здраве». Пятьдесят горшочков мармалада для «Билковой къщи». — Я посмотрел на горшочки, которые утром старательно подписал. — И… два флакона масла для Петъра лично. Пробная партия.

Возница всё молча загрузил, получил расписку и уехал. Я стоял у калитки и смотрел, как телега исчезает в утреннем тумане, увозя мой товар в столицу.

Первая серьёзная поставка. Пятьдесят мер овощей, пятьдесят горшочков мармалада, два флакона масла. Это вам не какая-то корзинка на базар, а самые настоящие ящики на телеге, сопровожденные с накладной и адресами.

Я… стал фермером. Настоящим, чёрт возьми, фермером! У меня теперь поставки в столицу.

— Поздравляю, господарю, — сказал Живко с крыльца. — Вы только что стали экспортёром.

— Я отправил товар в другой город, а не в другую страну, — уточнил я.

— Для агроманта из Долна Махалы — это практически другая планета.

Я засмеялся, и в этот момент земля неожиданно дрогнула.

На этот раз был короткая резкая дрожь, как будто что-то дёрнулось внизу под участком. Где-то очень глубоко.

Я замер, Живко не шевелился, и даже проснулась тыква, ошалело уставилась на землю.