Проверка пройдена, жалоба отклонена, и мой участок признан законным. Геомагия, а не некромантия. Слова имеют значение. Большое.

— Живко? — позвал я.

— Да?

— Как думаете, что будет дальше?

— Дальше… Чорбаджия проиграл два раунда подряд с жалобой и проверкой. Это значит, что бюрократические методы исчерпаны. Ну, почти исчерпаны. Его следующий ход будет другим.

— Каким? — поинтересовался я, уплетая баранину.

Живко произнес только одно слово:

— Личным.

Я доел баранину, вытер тарелку хлебом, допил чай и вышел на крыльцо. Закат, как обычно, был невероятным.

Что значит личный ход? Прямое столкновение? Предложение, от которого нельзя отказаться? Угроза?

Я не знал. Но я стоял на своём крыльце, в своём доме, на своей земле, которая гудела подо мной ровно и уверенно. За мной стояли мои мертвецы и мои живые друзья. И, конечно, тыква, которая только что довела Никодима Гнилова до нервного тика одной гримасой.

Ну, давай, Чорбаджия. Посмотрим, что ты можешь сделать лично.

Глава 17

Чорбаджия пришёл через два дня. И это было совсем не как в первый раз.

Тогда в наличии были повозка, ракия и улыбки. Показательная щедрость, отеческий тон и такое мягкое давление. В этот раз он пришёл один пешком без свиты. В простой рубашке и без золотой цепочки. Это произошло рано утром, когда туман ещё стелился над Долиной и роса блестела на розовых полях.

Я подвязывал томаты во второй зоне, когда услышал вежливый стук в калитку.

Озадачившись, я пошел открывать, ибо не ждал гостей.

Чорбаджия Кръстьо Гнилов стоял у моей новой калитки и выглядел… другим. Не тем лощёным самоуверенным хозяином Долины, который приезжал с ракией и предложениями. Сейчас он был просто немолодым, весьма грузным мужчиной с мешками под глазами и руками, сцепленными за спиной. Усы такие же холёные, но лицо было серым и осунувшимся, будто он тоже не спал эти ночи.

— Доброе утро, Семёнов, — сказал он без улыбки. — Можно войти?

Я колебался ровно секунду, но потом пропустил его:

— Входите.

Чорбаджия огляделся по сторонам. Явно отметил грядки, розы и мерцающие томаты. И, конечно, новый забор с коваными скобами и калитку работы Здравко. Задержал взгляд на аккуратных дорожках и колышках с ленточками.

— Ты тут хорошо поработал, — сказал он без подвоха и иронии, просто констатировал факт.

— Спасибо. Чай?

Он посмотрел на меня и неожиданно, усмехнулся:

— Тебя тут научили всё решать чаем?

— Местная традиция, — развел руками я.

— Ладно, давай чай.

Мы устроились на крыльце. Две чашки мурсальского стояли на перилах — Живко, услышав голос Чорбаджии из подвала, каким-то образом умудрился оставить чай на кухонном столе и бесшумно исчезнуть обратно. Мистика. Или просто сто двадцать лет практики.

Чорбаджия пил молча. А я ждал. Тыква на грядке демонстративно отвернулась, показывая гостю за… тылок. Вежливость — не её сильная сторона.

— Я проиграл, — сказал Кръстьо.

Я чуть не поперхнулся чаем. Из всех вариантов начала разговора, которые я прокручивал в голове, этот никак не фигурировал.

— Проиграл, — повторил он, глядя на свои розовые поля за стеной. — Жалоба отклонена, проверка пройдена. Геомагия, надо же. Красивое слово. Кто придумал?

— Я, — честно ответил я.

— Умный мальчик, — снова сухо констатировал он. — Никодим вчера принёс мне копию заключения инспектора. Я прочитал трижды и, знаешь, что я подумал?

— Что?

— Что Велизар был дураком.

Я приподнял бровь, ожидая пояснений.

— Велизар сидел на этой земле тридцать лет, — продолжил Кръстьо, и голос его стал глуше. — Тридцать лет! С его знаниями, силой и с тем, что лежит под этим участком. Он мог стать богатейшим человеком Долины. Богаче меня в десять раз. Нет, в сто! Но он сидел тут, как крот, варил свои зелья и ни с кем не разговаривал. Ненавидел людей, которые могли бы сделать его королём.

— Велизар не хотел быть королём, — сказал я.

— Вот именно. Он не хотел, а ты хочешь. Хотя, не совсем… — Кръстьо поднял руку, предупреждая мои возражения. — Ты хочешь другого. Хочешь, чтобы эта земля работала и люди покупали. Чтобы город нормально тебя принял. Ты хочешь делать бизнес, и у тебя получается, парень. У тебя, чёрт возьми, получается.

Он замолчал, допил чай и поставил чашку на перила. В этом стуке было то ли напряжение, то ли злость. На что? На то, что человек, привыкший контролировать всё, впервые этот контроль потерял.

— Я пришёл не мириться, — сказал он. — Угрожать тоже не буду, потому что угрозы для дураков. Я пришёл поговорить.

— Говорите, — кивнул я.

Кръстьо повернулся ко мне. В его глазах по-прежнему была цепкость и внимание, но добавилось кое-что еще. Уважение? Или хотя бы признание, что напротив сидит не мальчишка, которого можно легко прогнать.

— Я строил свою империю тридцать лет с нуля, Семенов. Мой отец был мелким фермером, у него было два гектара роз и куча долгов. Я выкупил соседние поля, потом следующие, потом те, что были за ними. Построил перегонные, наладил сбыт, получил контракты. Тридцать лет, Семёнов. Каждый день — работа. Каждый год — рост. Я кормлю этот город. Половина людей в Тихом Логе работает на моих полях. Половина домов стоит на деньги, которые я плачу.

— Знаю, — сказал я.

— Знаешь. И ты знаешь, что будет, если моя империя рухнет. У меня есть запасы, я проживу. Однако пострадают люди. Те самые работники, которым нечем будет кормить семьи. Торговцы, что потеряют покупателей. Весь этот город, который живёт на розовом масле.

— Ваша империя не рухнет из-за моих помидоров, — заметил я.

— Из-за помидоров — нет, — согласился он и наклонился ближе. — А вот из-за масла — да.

Повисло тяжёлое молчание, как туча перед грозой.

— Ты думаешь, я не знаю? — тихо спросил Кръстьо. — Думаешь, Никодим не видел, как ты собираешь лепестки на рассвете? Или я не чувствую запах твоих роз аж через стену? Мои поля вот тут. — Он ткнул пальцем за стену. — Совсем рядом, Егор. Работники приходят утром и говорят: «Хозяин, от соседа так пахнет, что наши розы стыдятся цвести». Мои розы, Семёнов, стыдятся цвести, понимаешь?

Я молчал, потому что он был прав. И пока не особо понимал, к чему он ведёт.

— Я не буду врать, что хочу эту землю, — продолжил Кръстьо. — Хотел много лет. Не думай, что такой жадный. Просто я понимаю, что на ней можно сделать. Велизар не понимал, ты тоже понимаешь. И это делает тебя опаснее Велизара в тысячу раз.

— Я не ваш враг, — сказал я.

— Нет? — прищурился он. — Твои помидоры уже заменяют мою розовую воду. Твоя лютеница вытесняет мою с базарных прилавков. Твоя механа… то есть механа Здравко с твоими перцами, забирает моих клиентов. А теперь ты гонишь масло, которое в четырнадцать раз мощнее моего. И ты говоришь, что не враг?

— Нет, не враг. Я — ваш конкурент. Это разные вещи, — не повелся я.

Кръстьо откинулся назад и долго смотрел на меня. После чего произнёс:

— Конкурент… Что ж, хорошее слово. Красивое. Только в этой Долине, парень, конкуренции не было тридцать лет. И я к ней не привык.

— Может, пора привыкнуть? — предложил я.

Он не отвечал. Где-то в овраге звонко пела птица. Тыква повернулась обратно и наблюдала за разговором с выражением крайней заинтересованности, приоткрыв оба глаза.

— У меня есть предложение, — сказал Кръстьо. — Оно не похоже на то, что было до этого. Тогда я предлагал купить землю за бесценок — это было глупо и оскорбительно, я признаю. Сейчас я предлагаю тебе другое.

Он достал из кармана сложенный лист бумаги и положил на перила.

— Партнёрство пятьдесят на пятьдесят. Ты выращиваешь, я продаю. У тебя есть земля, урожай и знания. У меня — каналы сбыта, контракты, складские помещения и транспорт. Вместе мы покроем не только Долину — мы выйдем на всю страну. Ты будешь богат, Семёнов. По-настоящему богат, а не то, что имеешь сейчас. И тебе не придётся возить помидоры на скрипучей тележке.