Возражений по существу у них не нашлось. Морозов кивнул, глядя куда-то в бумаги на своем столе, Свиридов кивнул следом безо всякого удивления. Он это все, похоже, уже и так знал.

А вот мне кое-что не нравилось.

— Разрешите слово, — сказал я.

— Нет, — сказал Ложкин, не поворачиваясь.

— Стена останется без расчетов на несколько дней, — заговорил я тем не менее. — Если Звери пойдут, те, что прорвутся и не остановятся на Улье, пойдут вглубь, до внутренних поселений, а там…

Старик повернулся.

Он не встал и не повысил голоса. Он просто посмотрел на меня, и в кабинете стало тесно, как в клети.

— Еще одно слово, — сказал он тихо, — и твой клан вычеркивается из операции целиком. Сам будешь сидеть в браслетах со стряпухами и ждать, чем кончилось. А девку твою, если найдем ее там живой, я придушу собственной рукой, при свидетелях, чтобы до тебя наконец дошло, что бывает за самодеятельность в моих делах! Ясно тебе, мальчишка⁈ Звери, поселения… Урон посчитают весной. Дело, ради которого мы туда идем, стоит любых жертв. Понял меня, «глава клана»?

Я стоял. В ушах стучало, и правая ладонь сама собой сжалась на несуществующей рукояти секиры. Ясно и подробно, как наяву, я увидел на миг, что бывает с сухими стариками от одного вертикального удара.

Потом разжал ладонь, палец за пальцем, вдохнул и спрятал все это туда же, куда прятал Ядро, — вглубь и наглухо. Старик, кажется, увидел всю эту работу целиком. Во всяком случае, впервые за разговор в его глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес.

— Понял, — сказал я.

— Свободен, — сказал Ложкин и вернулся к чаю.

Я вышел, аккуратно затворив за собой дверь. В коридоре постоял немного, глядя в каменную стену напротив и дыша по счету. Камень был старый, в мелких оспинах от вековой сырости, и на уровне моих глаз кто-то когда-то нацарапал и потом затер короткое слово.

Я дочитал его до конца раньше, чем понял, что читаю. Потом пошел к своим.

Три дня Ложкин честно изображал комиссию. Ходил по ярусам с Морозовым, щупал кладку, заглядывал в склады и пушечные казематы, распекал за отсыревший порох для сигнальных ракет и подписывал акты. Дежурные по ярусам, похоже, заранее выучили маршрут и скребли полы к его приходу.

На четвертое утро старик приготовился к отлету. Уходил он не клетью к подножию, как положено смертному начальству, а просто шагнул с гребня в воздух и повис перед Ульем.

И вероятно, многие облегченно выдохнули в этот момент. А в следующий удар сердца его энергия накрыла Стену целиком, от подножия до пушек, мягким и непроницаемым колпаком. Сфера семи Кругов развернулась на глазах у всех, и Улей замер с открытым ртом.

Все дальнейшее шло по плану, сказанному в кабинете. Замаскированные Сферы, еще вчера числившиеся штабными и вторыми номерами расчетов, вышли из тени и взяли Улей в работу.

Всех, кто не значился в списках операции, собрали по ярусам, надели браслеты, глушащие Дух, и развели по центральным помещениям, под барьер. Возмущение стояло страшное, но короткое: против Сфер не повозмущаешься.

Пока шла подготовка, их должны были кормить, так что проблем с истощением не предвиделось.

Списки же операции оказались таковы, что я перечитал их дважды. Сфер пяти Кругов десять. Сфер шести — три. Магов Шестого Круга около четырех десятков, Пятого — за сотню, Четвертых — две сотни. Вместе с целителями и самим Ложкиным выходило триста восемьдесят семь душ.

Я смотрел на эти списки и видел в них степень уверенности и одновременно паники Империи вернее, чем по любым речам. Вот сколько козырей она решилась выложить на один стол разом.

Третьи Круги Ложкин из операции вычеркнул первым же приказом, хотя изначально они шли носильщиками. Проверенных Третьих определили рабочей силой на подготовке.

Туда же, отдельным личным распоряжением, отправился весь мой клан, включая меня самого: таскать ящики и подгонять снаряжение. Я проглотил это молча.

Хочет старик показать сироте его место, пусть показывает хоть каждый день, лишь бы в горы взял. Ради этого я был готов на что угодно, а подносить и паковать — еще самое малое.

Была в этой неделе подготовки и одна личная радость: кузня Улья вернула мне доспех, который из-за перезагруза и подготовки к той же зиме чинили после боя с волком до смешного долго.

Костяные пластины очистили и перетянули, утерянные бедренные заменили новыми, а вместо смятой спинной стояла свежая, еще пахнущая мастерской. Я проверил ее ладонью и Духом.

Из-за того, что здесь не особо активно работали с костями, пластину заменили металлической, пусть и из пропитанного Духом металла, так что целостность всего доспеха немного пострадала. Но в принципе это было не критично.

К четвертому дню подготовки ударили те самые зимние холода. Температура вокруг Улья буквально за двадцать часов упала с минус шестидесяти до почти минус девяноста, и, пока не раскочегарили печи, даже во внутренних помещениях было некомфортно без теплых вещей.

На территориях же Зверей эти девяносто обещали превратиться более чем в минус сто. Жуткая температура, на самом деле. Если бы не Дух, плотно пропитавший эту местность, там не то что огромные сосны, даже банальные кустарники никогда бы не выросли.

А к исходу недели подготовка закончилась. Утром седьмого дня все триста восемьдесят семь вышли из Улья и взяли курс на видневшиеся на горизонте горы.

Шли ходко, однако без надрыва, ровным походным темпом, который Ложкин задал с первых минут и твердо держал. К вечеру первого дня за спиной осталось две трети всей дистанции, и отряд встал на ночевку в широкой лощине, выставив тройное кольцо дозоров.

На привале Ложкин собрал командиров и говорил при всех, не понижая голоса, так что слышал и наш обозный угол.

— Дальше начинаются территории, где разведка отмечала следящие устройства Кости. Какие именно и сколько, не знает никто, поэтому исходим из худшего. Красться смысла нет: нас почти четыре сотни — столько не спрячешь. Значит, не крадемся. С утра идем прямым прорывом, на полной скорости, и берем лабораторию единым штурмом. Скорость теперь — наша единственная скрытность.

Возражений не было, да их никто и не спрашивал.

Нам с кланом тоже определили место в итоговом строю. Самый тыл колонны и груз, который нельзя оставить в лагере. Ящики с браслетами для будущих пленных, укладки противоядий на случай ловушек, аптечки целителей. Плюс сами целители, которых требовалось прикрывать, потому что лечили они, конечно, чудесно, а вот дрались почти никак.

Нина приняла груз по описи с таким лицом, будто всю жизнь только этим и занималась, Артем проворчал что-то про самый боевой обоз в истории Империи, Ян с неожиданной для него злостью пнул один из тюков. Он никогда не высказал бы этого вслух, но отомстить Кости за гибель Якова хотел ничуть не меньше моего, а то и побольше.

Я против такого распределения, опять же, не возражал вовсе, даже про себя. Пусть тыл, пусть ящики. Мы шли туда, где ждала Фая, и с ящиками на горбу я шел ровно так же, как и первые ряды.

Спать легли рано, не раздеваясь и даже не снимая брони.

Подняли нас, если верить часам, в пять утра, хотя сейчас уже разницы между пятью утра, полуднем и пятью вечера не было вовсе никакой. Лагерь свернулся молча, без единого огня, на одних командах вполголоса, и это молчание четырех сотен людей само по себе говорило о предстоящем больше любых речей.

Я собрался, подтянул ремни доспеха, попробовал плечами, как села новая спинная пластина. Сидела хорошо, плотно, только пахла еще мастерской, а не мной.

Проверил секиру за спиной, ход рукояти в петлях. Принял свою долю груза — два ящика с браслетами, увязанных в заплечную раму.

Рядом сопел под своими тюками Артем, Наташа подтягивала кому-то из целителей перекосившуюся укладку, Нина вполголоса пересчитывала свое хозяйство. Клан Пламеневых готовился к великому походу как мог.