— Черепаха, — сказал я.

— Точно, — согласился он. — Даже если опустить убийство Эфирной Сферы, которое на самом деле тоже косвенно пытаются приписать вам всеми возможными способами, Пятый Круг, одолевший Мага Седьмого, — это феномен. Для про-имперских сводок это настоящий подарок. И Кавелины этим подарком пользуются вовсю. Ваше имя, Александр, все активнее ходит по планете, и разгоняют его не только досужие языки, но и сам правящий род. Каждый раз, когда надо говорить с людьми про очередной теракт, так или иначе вспоминают вас. Вот, мол, есть человек, который показал, что Кость можно бить.

Это было… неожиданно. И очень непривычно.

— И что же именно про меня пишут? В этих сводках.

— Что была экспедиция. Что на нее напали. Что потери были страшные, а вернулись люди только потому, что их вел один очень упорный молодой глава клана. Ну и бой ваш с Седьмым Кругом, конечно, — его расписали красиво настолько, что дух захватывает.

— История про меня, которую я сам не узнаю.

— Так это, Александр, со всякой славой так, — сказал Норов, и в углах его глаз собрались морщины. — Настоящее знают полтора человека, остальные знают трибунную версию. Радуйтесь, что версия хотя бы лестная. Бывает сильно хуже.

Я помолчал, привыкая к услышанному. Странно, конечно. Я стоял на краю планеты, и на этом краю меня, оказывается, было видно всему миру.

— Допустим. Слава славой, но при чем тут комиссия?

— При том, — сказал Норов, и в голосе у него появилась знакомая почти веселость, — что в эту комиссию входит один ваш фанат. Евгения Кавелина, дочь Аркадия.

— Серьезно?

— Более чем. Ей семнадцать лет. Маг она скромный, на пике Сердца, что для их рода, прямо скажем, не гордость. Но голова у девочки светлая, раз ее уже пустили в государственные дела — всерьез, не для вида. Считается, вроде как, одним из лучших тактиков рода.

— В семнадцать лет? Это как будто бы даже сложнее, чем быть гением в Магии.

— В семнадцать лет, — подтвердил он. — Я понимаю, как это звучит. Сам бы не поверил, но люди, которым я верю, рассказывали такое. Ее сажают на разборы больших армейских операций, и она находит в планах дыры, которые не видят штабные втрое старше. Причем находит быстро, чуть ли не с листа. За что купил, за то продаю, как говорится, но даже если это преувеличение для пиара уже самой Евгении, то лишь преувеличение, а не ложь. Так вот, эта голова прочла все, что по вам писали, и, судя по всему, кое-что из того, что не писали. И захотела познакомиться. Лично.

— Ну дела… — протянул я, не особо понимая, как реагировать.

— А поскольку дочь главной ветви не может просто сесть в поезд и поехать куда ей хочется, ей собрали комиссию. Проверка настоящая, бумаги настоящие, чиновники настоящие и будут честно проверять склады и журналы. Но едет все это сюда потому, что одна девушка так захотела. Такие вот дела.

— И надолго они к нам?

— Дня на три, наверное, может, на четыре, — сказал он. — Как обычно ездят. Первый день торжественный — встреча, осмотр, стол. Дальше пойдет работа: счетные книги, склады, опросы офицеров. Вашего клана это тоже коснется, скорее всего, вы ведь тут самое заметное новое хозяйство. Скажите своим, чтобы подготовились, отвечали уверенно и не умничали.

— Скажу. И еще один вопрос, раз уж вы тут. Как с ней-то мне общаться? С дочерью главной ветви.

— Проще, чем вы думаете, — сказал Норов. — По имени и отчеству, на «вы», с очевидным уважением и пиететом, но в остальном просто будьте собой. Евгения, если верить моей информации, не снобка и не высокомерная принцесса. Говорят, она из тех, кто первым делом ломает этикет и смотрит, что человек будет делать без него. Если так, вам же проще, вы без этикета выросли.

— Понятно. А о нашей операции она знает?

Он отлепился от рамы, прошелся по площадке, снова глянул вниз, на тайгу, в смотровую щель.

— Правильный вопрос. Конечно, — кивнул он, развернувшись. — Она все-таки один из главных государственных тактиков. Но чиновники, что с ней едут, если что, не в курсе, так что не сболтните лишнего.

— Понял вас.

— Ну и славно. — Он поднял воротник шинели. — Пойду дальше по постам, для порядка.

Вагонетка как раз подъезжала, и он, махнув мне на прощанье, заскочил на нее и унесся прочь.

Заход через Евгению Кавелину был куда сильнее захода через Мишу, тут спорить было не с чем. Но Мишу-то я знал. А вот эта Евгения… Норов меня, конечно, подуспокоил, но это все-таки была дочь главы рода. С такими людьми никогда не бывает просто.

Вечером я пересказал разговор Наташе, ничего не пряча. Она выслушала, села на кровати, обхватив колени, и думала долго.

— Значит, будешь обхаживать столичную гостью, — сказала она наконец.

Без укола сказала, спокойно, но я слишком хорошо ее знал, чтобы принять это спокойствие за легкость.

— Буду, — ответил. — Если она и вправду приехала подыграть, лучшей карты мне никто не сдаст. Но ты же понимаешь, зачем это все.

— Понимаю. — Она потерла глаза ладонью. — Я все понимаю, Саш. Иди уже спать.

Разговор на этом кончился, но осадок от него остался у обоих.

А поезд уже шел сюда, и поделать с этим я не мог ничего. Оставалось встретить его так, чтобы из всех людей этой крепости выгоду с визита снял именно я.

Три дня Улей скреб сам себя.

Морозов не объявлял ничего сверх обычного, но наряды на уборку выросли вдвое, и крепость это приняла без слов. В жилом ядре мыли своды, до которых годами не доставали. У клетей скалывали старую, слоистую наледь, вросшую в камень. Со снабженческой площадки вывозили и растаскивали по навесам все, что месяцами лежало просто так, и площадка на глазах становилась похожа на витрину.

Даже караульные у вышек сменили заслуженные тулупы на что-то более строевое. Мои в этой суете действовали наравне со всеми, и Нина, гонявшая свою треть коридоров, к вечеру третьего дня охрипла.

Под комиссию освободили гостевые комнаты рядом со штабом — лучший угол теплого ядра, где своды повыше и печные стояки идут прямо в стенах. Туда таскали постели, лампы, столы под бумаги, а в офицерской столовой второй день гремели чем-то тяжелым. Рябов, встреченный мной в коридоре с ворохом списков, только закатил глаза.

— Вот так живешь, служишь, — сказал он, — а потом узнаешь, что у нас, оказывается, есть парадная посуда.

Офицерам назначили смотр формы. Морозов провел его сам, прошел вдоль строя молча и приказал двоим перешиваться. Готовился он всерьез, и я его понимал. Столица ехала смотреть на подведомственное ему хозяйство, а такое в его жизни случалось, надо думать, нечасто.

И вот, наконец, утром четвертого дня пришел поезд с Кавелиными. И Кавелиной.

Встречающих спустили на площадку загодя, грузовой клетью. Морозов, начальник штаба, старшие офицеры, Рябов со списками, дежурная полусотня вдоль пути. И я.

По букве старшинства глава клана моего веса стоял вровень с главой уездного рода, так что место в принимающем составе полагалось мне само собой. Морозов его и дал.

В дальнем конце шеренги, у самых складов, откуда до почетных гостей было шагов сорок. Я встал, куда указали. Сорок шагов меня устраивали.

Утро было по здешним меркам мягкое, без ветра. Над водокачкой стоял пар. Стена уходила вверх и терялась, и с ее подножия казалось, что неба над половиной мира нет вовсе, а есть только камень. Мы с полчаса стояли в ожидании, и дыхание полусотни людей висело над строем сплошным облаком.

О подходе поезда первой сообщила вышка. Часовой прокричал вниз, по площадке прошло движение, шеренги подобрались. Потом я и сам услышал дальний ровный гул по рельсам и увидел в проем раскрывающихся ворот, как он идет через равнину с белым шлейфом снежной пыли.

Офицерского мундира мне не полагалось, так как офицером я не был, и на смотр формы Морозов меня, понятно, не звал, так что я надел лучшее из своего. Темная форма с клеймом клана на груди, секирой в языках пламени. Пусть смотрят. В этой шеренге я представлял не гарнизон Улья.