— С Морозовым подождет, — покачал я головой. — Сначала другое. Обвинения против Вирра. С ними надо что-то сделать.

Норов посмотрел на меня, как на человека, который посреди пожара спрашивает про сгоревшую занавеску.

— Это как раз проще простого, — сказал он. — И решается без вас, вернее, одним вашим словом. Вы заявляете, что Зверь вышел из-под контроля. Разводите руками, поддерживаете операцию по его поимке. Ловить, как понимаю, будет некого?

— Некого, — скрипнул я зубами. — Я отослал его, как только увидел на нем следы от пушек. Далеко. Его не найдут, хоть весь гарнизон на поиски поднимите.

— Ну вот видите. — Он даже слегка оживился. — Зверя нет, ловить некого, и операция тихо умрет. Вам это подмочит репутацию, спорить не буду. Не удержал тварь, вырастил людоеда — всякое скажут. Неприятно. Но глобально это не стоит ничего. Так что тут ничего сложного.

— Нет.

Пауза вышла длинной.

— Что — нет? — спросил Норов.

— Я не скажу такого. Ни что вышел из-под контроля, ни что людоед — ничего из этого. — Я тоже встал, нависнув над Норовым. — Послушайте меня теперь очень внимательно. Я пошел против совести один раз, когда согласился играть против Морозова. Человек мне ничего не сделал, а я давил его и подставлял, потому что так было надо для дела. Чем это кончилось, вы сами только что сказали. Мы своими руками дожали его до готовности к предательству. Но это, заметьте, я вам в вину не ставлю. Сам на это согласился — мое слово, мой грех. Но Вирра я не предам. Даже для вида. Даже словами, за которыми ничего не стоит.

— Это Зверь, Пламенев! — Норов повысил голос впервые за вечер. — Зверь! Животное, пусть умное и преданное! А на другой чаше — операция, к которой империя шла полтора года, сотни людей, ваша же девочка в той лаборатории! И вы мне сейчас говорите, что готовы рискнуть этим всем из-за Зверя⁈

Злость поднялась во мне быстро, и я не стал ее давить.

— Этот зверь — мне брат, — сказал я. — Я принял его, когда, спасая меня, погибла его мать, и выкормил собственной кровью, потому что другой еды у меня для него не было. Он закрывал меня собой столько раз, что я сбился со счета. Если бы не он, я бы тут не стоял. Он пошел под пушки Стены, потому что я его попросил, и петлял под залпами, рискуя сдохнуть в любой момент, потому что это было нужно мне! Хотите, чтобы я вышел к гарнизону и назвал его взбесившейся тварью⁈

— Хочу! Именно этого я и хочу, потому что это дешевле всего стоит!

— Я ничего не продаю, — с трудом заставил голос опуститься. — И давайте закроем этот момент раз и навсегда, чтобы не возвращаться. Если Орлам нужен Пламенев — для декабря, для Восьмого Круга, для чего вы там меня растите, — то берите Пламенева целиком. С Вирром и со всем остальным. Потому что если бы я умел сдавать своих, когда это удобно, если бы умел хитрить, строить козни и подлянки, то человека, на которого вы сейчас ставите, просто не существовало бы. Он кончился бы еще в Мильске, в первый же раз, когда сдать друга оказалось бы выгоднее, чем не сдать.

Норов молчал, и я договорил остальное, потому что оно уже шло само:

— И на будущее, чтобы вы знали заранее и не строили на меня лишних планов. В хитрых схемах против людей, про которых не доказано, что они враги, я больше не участвую. Против Кости — да, весь и до дна. Против этих ублюдков я готов на что угодно. И против всякого, кто придет за моими, — да. А травить очередного Морозова, потому что так удобнее по раскладу, — без меня. Может быть, это наивно. Может быть, однажды я за это заплачу и дорого. Но я согласен на эту цену. Потому что считаю, что только так можно достичь своей настоящей цели.

Я замолчал. И правда стало легче. Слова были сказаны Норову, но также и мне самому. Что-то, последний месяц лежавшее внутри криво, встало на место.

Норов смотрел на меня, и злость в его лице медленно сменялась усталостью.

— Вы слишком молоды, — сказал он наконец. — Я это без насмешки говорю, поверьте. Вы слишком молоды, чтобы понять: мир не спрашивает, на что мы согласны. Он работает как работает, и либо ты гнешься там, где надо согнуться, либо он тебя ломает.

— О том, как работает мир, я осведомлен неплохо. — Я выдержал его взгляд. — Вспомните, откуда я и какой мне путь пришлось пройти, чтобы вот так разговаривать с Магом Эфирной Сферы. Поверьте, меня этот мир начал ломать раньше, чем я узнал слово «несправедливость». Так что, возможно, дело в другом. Возможно, у вас однажды попросту не нашлось сил остаться под этим прессом собой. Вы согнулись и назвали это взрослостью. Но на самом деле это была простая слабость. Это не плохо. Слабым быть не плохо и не зазорно. Но я не имею права быть слабым.

Вот тут его проняло по-настоящему. Он покраснел, шагнул ко мне, вскинул руку с выставленным пальцем, и палец этот смотрел мне в грудь как ствол. Губы шевельнулись — раз, другой. Но слова не вышли.

Он опустил руку. Выдохнул тяжело, со свистом, отвернулся и какое-то время стоял ко мне спиной.

— Ладно, — сказал он стене. — Ладно, Пламенев. Ваша позиция ясна, обсуждать ее я больше не буду. Тогда извольте предложить, что делать с вашим Вирром, раз мой вариант вам не годится.

— Годится правда. Почти вся. — Я сел обратно на табурет. — Вирр вчера крутился у Стены не просто так. Он держал ворона в стороне от соседних постов. Это его слова. И это же видели люди, только видели без объяснения и потому объяснили как умели. Дайте им объяснение. На Вирра в землях насел старший, и волк пошел к Стене, под пушки, где старшего могли снять. Смалова ворон убить успел, этого уже не поправить. А вот до других постов через Вирра так и не добрался, и это чистая правда, которую подтвердят те же самые показания, если задать свидетелям правильные вопросы.

— То есть Смалов все равно погиб из-за вашего зверя. По этой версии.

— Из-за того, что оказался рядом, когда Вирр спасался от старшего. Да. По мне, это в любом случае лучше, чем «черная тварь сожрала офицера». Это ударит по мне, я понимаю. Пусть. Мне все равно.

Норов повернулся. Думал он недолго.

— Это можно устроить, — сказал он, — даже без большого труда. Не в лоб, аккуратно, через пересуды. Дней за десять гарнизон сам себе все расскажет. — Он потер переносицу. — Хорошо. Вирра вычеркиваем. Теперь Морозов, и не говорите мне снова «подождет».

— Не скажу. — Я вздохнул, и вздох был не от усталости. — Но знаете, что тут самое поганое? Что довели его до этого мы, а не Кость. Я давил, вы направляли, он искал, за что ухватиться, и ухватился за первую протянутую руку. Это не в упрек вам. Себе, скорее.

— А вот тут, — Норов поднял ладонь, — погодите себя хоронить. Потому что именно из этого места, если посмотреть на него без соплей, торчит наш выход. Если не рубить с плеча, никакого полноценного предательства тут нет и близко. Морозов не присягал Кости. Даже не знал, что они существуют рядом. Он что сделал? Соломки подстелил. Испугался за кресло и принял помощь от «коалиции аристократов». Которой не существует в природе, но он-то этого не знал. Если по-честному, он не предатель, а карьерист, которого прижали. И у нас теперь есть то, чего Орлы не могли добыть годами: доказательство. Смалов, их собственный человек, показал прямо, что Морозов на Кость работать не стал бы. Понимаете, что это значит?

— Что топить его незачем.

— Что его можно спасти, — сказал Норов. — Понимаете разницу? Дальше уже дело техники. Обсуждался вариант сплавить его подальше из Улья, да некуда было. С его выслугой перевод вниз по карьерной лестнице кричал бы, что что-то не так, а выше только штаб. И в штабе человек Кости все быстро разнюхал бы. Но теперь этот вопрос снят. Объясняем ему доступным языком, кому он чуть не помог и что ему за это полагается по закону. Потом объясняем, что закон можно и не затрагивать, если он поработает на правильную сторону. И он будет как шелковый. Ему теперь есть что отмаливать, и отмаливать он возьмется старательно, я таких повидал.