Я, тоже сильно изменился и больше не был «Волчком», тем забитым пареньком, которого пинали все, кому не лень. Я стал тенью, наблюдателем, человеком, который всегда оказывается в нужном месте в нужное время, при этом не примкнув к блатному сообществу, оставаясь в касте простых работяг-мужиков. Главной моей целью стал майор Громов- начальник нашего лагеря. Я исподтишка, начал изучать его привычки, следил за тем, как он ходит, как курит, как нервно поправляет кобуру, когда заходит в канцелярию, подмечал детали, манеру поведения. Громов, всегда оставлял кабинет открытым, когда шел на обед, но только на пять минут. Этого было мало для обычного человека, но для меня, неплохому медвежатнику в прошлом, это было целой вечностью. К тому же, неожиданно для меня, вдруг выяснилось, что мой прежний дар, не только не исчез, растворившись в пространстве, а наоборот усилился в разы. Сейчас мне уже не требовалось держать на руке, фамильный перстень, усиливающий мои способности. Достаточно было задуматься о них, и я тут же видел все, что было скрыто стенкой металла, или деревянной обшивкой. Прикоснувшись к оппоненту, я читал все его чувства по отношению ко мне.
Это произошло совершенно случайно, и я даже удивился этому событию, когда в один из дней, меня вызвали на ковер к начальству, и входя в его кабинет, я случайно коснулся рукой обшивки двери в районе замка. Задумавшись о чем-то своем, нечаянно активировал свой дар, и врезанный в толстую деревянную филенчатую дверь замок, засиял передо мною своим механизмом. Скажу больше, сейчас я не просто видел все части этого механизма, но как мне показалось, мог свободно перемещать их относительно друг друга, просто силой собственной мысли. От неожиданного открытия, я вдруг споткнулся и кубарем слетел с деревянного крыльца, захватив за собой и солдата конвоира, сопровождающего меня к начальству, и моментально прочел его самого.
— Экий ты неуклюжий! — воскликнул начальник лагеря, вволю насмеявшись от моего падения.
Вызов, как оказалось был обусловлен тем, что в личном деле Алексея, нашлась объяснительная, написанная его рукой. И как выяснилось, почерк парня был действительно хорош, а начальству вдруг понадобился писарь, для работы с некоторыми бумагами. Честно говоря, я очень сомневался в том, что смогу повторить написанное своей рукой, то, что когда-то изображал мой предшественник. Леха, с моим появлением ушел в небытие, а мой почерк всегда оставлял желать лучшего. К моему удивлению, повинуясь приказу начальства я изобразил на листе бумаги несколько слов, и даже сам удивился тому, как ловко все это у меня получалось. Аккуратные, четко выверенные будто по линейке совершенно одинаковые по высоте и ширине буквы, ложились на лист бумаги, словно выточенные каким-то мастером каллиграфом. Хотя каллиграфическим этот почерк, пожалуй, назвать было нельзя, но он был явно очень ровным, аккуратным и свободным к прочтению. Единственное, что можно было поставить мне в упрек, так это скорость написания.
Хотя начальству, все в общем-то понравилось, но тот же замполит, несколько брезгливо прижимая к лицу платочек, тут же выразился.
— Если эта помойная крыса будет присутствовать в канцелярии больше получаса, то, пожалуй, кабинет уж к вечеру, превратится в копию барака.
— Да, ладно тебе Михалыч. — ответил тому майор. — Отмыть парня, не такая большая проблема. А после баньки, попросим старшину Коровина, выдать ему списанное солдатское обмундирование, и поселим здесь, вон хотя бы под лестницей, и все запахи останутся за стенами. Зато глянь какой почерк. Он же нам всю наглядную агитацию нарисует.
— Тут ты прав. Глядишь и благодарность заработаем.
— Так и я, о чем! Да и сидеть ему здесь еще пятилетку. Вот и расстарается.
— Куда он отсюда денется.
С этого момента, моя жизнь изменилась напрочь. Первым делом, меня отправили в местную баню, причем не ту, где обычно мылись зэка, а солдатскую, прогретую, с горячей водой, паром, и вольной водой. Там я отмылся до скрипа кожи, после чего надел на себя солдатское пусть и изрядно поношенное, но чистое белье, ватные штаны с протертой тканью на заднице и коленях, через которую проглядывала слегка сероватая вата, гимнастерку, со споротыми погонами и петлицами, но оставшимися после них выцветшими следами. Мне выдали вполне приличный бушлат шапку, и даже сапоги. Вначале хотели было оставить имеющиеся у меня ботинки, но старшина, едва взглянув на них, тут же распорядился убрать их отсюда подальше, заметив, какой аромат исходит от них. Одним словом, скоро я стал похож непонятно на кого. И не зэка, и не солдатик, а какое-то недоразумение, находящееся где-то посередине. Впрочем, как выяснилось, таких недоразумений набиралась целая дюжина.
Поселили меня, как и было обещано майором Громовым, под лестницей, ведущей на второй этаж. Как я понял, когда-то это был толи какой-то склад, толи каптерка, предназначавшаяся для мелкого чина. Но так или иначе, здесь находился письменный стол, имелось небольшое зарешеченное окно, выходящее во внутренний двор, и тусклая сороковатная лампочка, укрепленная на внутренней части лестницы, и свисавшая на длинном витом шнуре к столу. Света она давала не слишком много, но тем не менее ее вполне хватало для этого небольшого помещения. Подлестничное пространство было отделено от общего коридора стеной, собранной из тонких оструганных снаружи досок, внутри к ней примыкала, довольно широкая деревянная лавка, на которую был брошен старый солдатский матрац, байковое одеяло и даже плотно набирая ватой подушка, в черном слегка замызганном напернике. Но даже в таком виде, это казалось мне верхом удобства и совершенством. Питаться мне предлагалось в компании еще десятерых осужденных, которые не выходили на работу в тайгу, а занимались хозяйственными работами внутри лагеря. Наводили порядок в кабинетах, работали в прачечной, выступали в качестве поваров для зэка, и выполняли всю работу, по благоустройству лагеря. Как быто ни было, а питание, хоть и из общего с остальными осужденными котла, но все же выглядело гораздо лучше, и питательнее, хотя бы из-за того, что еда была горячей, а не едва теплой, да и чай тоже гораздо больше напоминал этот благородный напиток.
Работой меня завалили по самое не могу. Едва продрав глаза, я садился за писанину, откладывая ее только для того, чтобы дойти до кухни, где находился стол для обслуживающего персонала, или посетить уборную, и тут же возвращался обратно, вновь принимаясь за письмо. Иногда, помимо письма, меня привлекали и к другим работам по хозяйству, заставляя то разгружать привезенные на зону продукты, то мыть полы, то чистить снег, или же чистить картошку. Последнее было особенно тяжелым. Не физически, а скорее морально. Корнеплодов выдавалось не так уж и много, и обычная чистка здесь не практиковалась. Вначале, каждый клубень аккуратно отмывался в воде, затем верхняя шкурка скорее соскребалась с него, как это обычно происходит при чистке моркови. Плохо или хорошо было не столь важно, главное, что большая часть картофелины освобождалась от верхней шкурки, и в итоге, в отходы, почти ничего не уходило. А учитывая то, что в столовую осужденных чаще всего попадали промерзшие до каменного состояния клубни, а в качестве ножей, использовали обломки полотен ножовок по металлу, работенка была еще та.
Однажды, когда я чистил снег у административного корпуса, мне выпал шанс. Громов вышел, забыв на столе папку с документами. Я не стал входить внутрь — это было бы самоубийством. Вместо этого я «подговорил» одного из пацанов, который работал в канцелярии на побегушках, «случайно» уронить ведро с водой рядом с дверью, благо, что эта сторона дара тоже прекрасно работала. Когда Громов выскочил на шум, я, проходя мимо, успел бросить быстрый взгляд в приоткрытую дверь. Там, у стены, за тяжелым портретом вождя, виднелся край сейфа. Старого, советского, с простым механическим замком. Мое сердце пропустило удар. Это был не просто сейф — это был ключ к моей свободе. Внутри наверняка были не только бумаги, но и печати, бланки, возможно, даже деньги.
