Третий существенный минус — нет сменного ствола. В тяжелом, напряженном бою перегрелся — жди, пока остынет.

— Постараюсь договориться насчет ППД — может удастся выбить для взвода пару штук. Хотя бы пока для тренировок.

Фомин скептически на меня посмотрел, хотел что-то сказать, но тут пришел вестовой. Меня к себе звал особист. Ну вот и квест сейчас закрою. Или он меня закроет…

* * *

Вестовой привёл меня не в штаб, а в отдельный флигелёк на задах, где я ещё не был. Дверь, обитая войлоком, лампочка над крыльцом — редкость, электричество тут не везде. На двери таблички не было никакой, и это говорило больше любой таблички.

— Особый отдел, — обронил вестовой, козырнул и растворился в темноте, будто его и не было.

Я одёрнул гимнастёрку, постучал.

— Да-да-да, заходи, дарогой, открыто! — раскатилось изнутри так радушно, что я на секунду решил, будто ошибся дверью.

Комната оказалась тёплой, обжитой. Радиоприемник, полки с книгами и посреди неё стоял накрытый стол. Не «чайку попить» — настоящая «поляна»: запотевший графин, две рюмки, чёрный хлеб, сало розовыми пластами, солёные огурцы, лук, банка тушёнки, вскрытая и выложенная на тарелку горкой, плитка шоколада. Богато! Из-за стола мне навстречу поднимался человек, широко разведя руки, будто собирался обнять родного брата, которого не видел с империалистической.

— Пришёл! Ну наконец-то пришёл! — Он вышел из-за стола, стиснул мою ладонь обеими руками, потряс, заглянул в лицо снизу вверх — росту в нём было немного, зато вширь на двоих. Смуглый, черноволосый, с проседью на висках, с крупным носом и такими тёплыми карими глазами, что хотелось им верить сразу и во всём. Лет сорока пяти. Гимнастёрка распояской, ворот расстёгнут.

— Гогоберидзе, Шалва Ираклиевич. Начальник особого отдела полка. А ты — Ковалёв, знаю, знаю, весь полк уже знает, как ты сегодня из нагана расписался. Художник! Садись, садись, дарогой, в ногах правды нет. Нет ее и выше!

Начальник особого отдела. Уровень 18. Роль: госбезопасность, контрразведка в полку.

Восемнадцатый. На семь выше Шведко, на три — врача. Выше всех, кого я тут встретил, кроме комполка. И вот этот-то восемнадцатый уровень наливал мне сейчас в рюмку, приговаривая, и рука у него не дрожала ни капли.

— Ты не смотри, что у меня тут… — он повёл вокруг рукой, будто извиняясь за скромность. — Служба такая, сиднем сижу, гостей мало. А тут — новый человек, командир, да не простой, из Москвы, из самого Разведупра! Такое дело доверили нашему полку — взвод! Особый! Я как узнал — обрадовался, честное слово. Думаю: приедет, обживётся — обязательно позову, посидим по-человечески. Ну, за знакомство. За тебя, Николай.

Он поднял рюмку, и деваться было некуда. Мозг работал на два фронта: один следил за руками и словами хлебосольного Шалвы Ираклиевича, другой холодно отсчитывал — душа-человек, объятия, стол в феврале, наливает первым и много. Самый опасный зверь не тот, что рычит. Тот, что мурлычет и трётся о ногу.

Выпили. Водка обожгла, прокатилась вниз.

Получен дебафф: «Первая пошла». Кровь принимает алкоголь. Внимание и самоконтроль слегка снижены. Развяжется язык — развяжется дело.

Ага. Спасибо, предупредили.

Я думал закусить сразу, а потом вспомнил чёрно-белый фильм с Бондарчуком напротив немецкого коменданта, стакан в кулаке. «После первой не закусываю». Вот и хорошая возможность на особиста произвести впечатление, посмешить.

— Э, а закусить? — Шалва Ираклиевич подвинул мне тарелку. — Сало какое, слушай, сам солил! Давай, не стесняйся!

Ох, переигрывает Гогоберидзе… Совсем он не похож на типового кавказца, сколько не путай о с а.

— После первой не закусываю, Шалва Ираклиевич. Привычка дурацкая, с курсов ещё.

Он замер на полмгновения — я поймал этот стоп, короткий, как осечка, — и захохотал, откинувшись, хлопнув себя по колену.

— Ва-ах! Слыхал присказку, но чтоб живого человека! Уважаю. — И тут же, не переводя духа, полез наливать по второй. — Тогда по вторую сразу, чтоб первой не скучно было!

— Между первой и второй — перерывчик небольшой — согласился я, чем вызвал новую порцию смеха.

И покатился разговор. Шалва вёл его как хороший тамада ведёт застолье — вроде бы никуда не гонит, а гости уже там, где ему надо. Про Москву спросил тепло: как там теперь, метро, говорят, открыли, правда? Красиво? Я — про метро, охотно, я его в той жизни каждый день топтал, врать не приходилось. Про дивизию Пролетарскую: а командовал у вас кто, не Онуприенко ли? Я плечами: нашего комдива я, товарищ уполномоченный, издали видел, взводному до комдива как до неба. Про курсы: а под Москвой стояли где, не в Кучине? Хорошие места, я бывал. Я — что сидели взаперти, город из окна, названий не давали, служба.

Третья пошла следом за второй.

Получен дебафф: «Вторая догнала». Опьянение усиливается. Тянет говорить больше, чем нужно. Осторожно: собеседник трезвее, чем кажется.

Вот это я и сам видел. Шалва Ираклиевич пил вровень со мной, рюмку в рюмку, но зрачок у него держался ровно, а рука, разливавшая по третьей, была тверда, как у хирурга. Он пьянел артистически: розовел, ослаблял ворот, смеялся всё раскатистее, ронял «э, дорогой» — и при этом ни на секунду не терял нити. Спросит — и смотрит. Не в лицо даже. На руки, на паузу перед ответом, на то, как я тяну «э-э» перед именем. Потом еще наливает.

А вот тут-то мне и повезло. Я был сыт. Плотно, по-настоящему сыт — макаронами по-флотски, не зря брал добавку. Полный желудок водку держит, гасит, растягивает; на голодного она валится сразу, а во мне сейчас плавала, всасывалась медленно, и хмель шёл не тот бешеный, что рвёт язык с цепи, а ленивый, тёплый, вполне управляемый. Голова оставалась при мне. Врал я трезво.

И тогда я решил дать ему то, чего он ждёт. Пусть получит своего пьяненького взводного — и успокоится.

Я начал плыть. Понемногу, без наигрыша, как оно и бывает. Замедлил речь на полтакта. Стал повторяться — «хороший вы человек, Шалва Ираклиевич, вот честное комсомольское, хороший». Пролил чуть-чуть, вытер рукавом, извинился длинно. Оперся локтем, промахнулся мимо края. Глаза сделал маслеными и добрыми. По седьмой выпил уже вроде как через силу, крякнул, полез-таки за огурцом — сдался, мол, поплыл человек, закусил, всё, готов.

— Люблю Кавказ, — понёс я, покачиваясь. — Никогда не был, а заранее люблю. Горы там… орлы… Вы, Шалва Ираклиевич, за меня не беспокойтесь, я хоть и молодой, а я взвод… я им покажу… они у меня забегают, залётчики эти… я их всех насквозь…

Гогоберидзе слушал, подперев щёку, и я видел, как из его тёплых глаз потихоньку уходит интерес. Пьяный болтун — не добыча. С пьяного что возьмёшь: развезло сопляка с семи рюмок, хвастает, лезет обниматься. Не боец. Не орешек. Скучно.

— Э, ладно, ладно, — он похлопал меня по плечу, уже без прежнего огня. — Ты, дорогой, того… намаялся сегодня. Первый день, дело такое. Иди спать, а то развезло тебя с непривычки. — Он поднялся, помог мне встать, придержал за локоть по-отечески. — Ещё посидим, не последний день живём. Взвод принимай, служи. Понадоблюсь — я тут всегда, заходи, сообщай что важного узнаешь, ладно?

Это он меня так в стукачи вербует? Я неопределенно потряс головой, потом сделал вид, что чуть не упал. Оперся о стену.

— Спасибо… спасибо за хлеб-соль… — Я потряс ему руку двумя своими, копируя его же встречу — Хороший вы… душевный…

— Иди, иди.

Я вышел в холодную темноту, и меня и вправду качнуло — холодный воздух после тёплой комнаты ударил в голову, добавил к сыгранному настоящего. Но голова была почти ясной. Флигелёк за спиной светился одним окном, и я знал, не оборачиваясь, что Шалва Ираклиевич стоит сейчас и смотрит, как я иду через плац. Так ли пьяно иду, как пил.

Я шёл, как надо. Заплетаясь ровно настолько, насколько заплетался бы обычный взводный после семи рюмок на голодный — то есть на сытый, но об этом Гогоберидзе знать не полагалось — желудок.