А следом, не дав первой плашке погаснуть:

Получен баф: «Улыбка на сорок шагов» (7 суток). Заявка на авторитет принята. Личный состав взвода: внимание и лояльность повышены, социальные проверки облегчены. Внимание: аванс, а не капитал. Авторитет, не подкреплённый делом, тает.

Аванс. Понял, не дурак.

— Видали, орлы? — Олейников взял мишень у Фомина, повертел, хмыкнул с таким удовольствием, будто сам стрелял. — Вот вам и командир. Специально, понимаешь, обученный. — Он вернул лист старшине. — Эту художественность — в канцелярию взвода, под стекло. Для истории. Покажем комдиву, если приедет послезавтра — И мне, уже вполголоса, с прищуром: — Ловок. Погляжу, каков в остальном. План занятий взвода — мне на стол до конца недели. Всё, хозяйствуй, Ковалёв, а я до штаба.

Он козырнул строю и пошёл через поле — прямой, широкий, и только я, шедший с ним от лазарета, знал, чего ему стоила эта прямизна.

Я повернулся к взводу.

— Командиры отделений — ко мне. Остальным — вольно, оправиться. Разрешаю закурить, не покидая строя.

Их вышло трое, и стали передо мной по старшинству отделений. Представились.

— Командир отделения Иван Селивёрстов — сказал первый. Невысокий, со шрамом на щеке, лет двадцати пяти, а глаза старше него лет на двадцать — голубые, спокойные, смотрящие не на меня, а как бы сквозь, на что-то за моим плечом; так смотрят охотники и часовые. Руку к виску поднёс скупо, без шика. Больше не сказал ничего.

— Командир отделения Гнатюк! — второй грохнул так, что с бруствера сыпануло песком. Широкий, чернявый, с весёлой белозубой мордой, и когда он козырял, я увидел его руку — в мелких синих точках, въевшихся под кожу, от пальцев до запястья. Бывший шахтер?

— Командир отделения Капустин — третий был постарше, под тридцатник, с облупленным носом и просмолённым, дублёным лицом, какое бывает у людей с воды. Говорил, окая по-южному, мягко.

— Сверхсрочники?

— Так точно — ответил за всех Капустин

— Добро. Знакомиться будем с каждым, начнём с завтра, — сказал я. — Кто у нас начальник канцелярии взвода?

— Писарской частью красноармеец Вербицкий заведует, товарищ командир взвода. — Фомин чуть шевельнул подбородком в сторону: у ящиков, в конце строя, стоял тонкий белобрысый боец в очках, круглых, железных, — и по тому, как он стоял, было видно, что строй для него место непривычное. Явно не старослужащий. Да еще и без винтовки. Выдавал патроны?

— Старшина. Стрельбу закончить. Оружие разрядить, осмотреть, ведите взвод в оружейную сдавать винтовки — потом на ужин.

— Есть на ужин — Фомин козырнул мне, улыбнулся. Теперь смотрел на меня новыми глазами — не любящими, нет, до этого было как до Луны, но уже без той снисходительности, с которой встречал.

— Взво-од! — Фомин повернулся к строю, и голос его раскатился над полем прежней хозяйской медью: — Разряжай! К осмотру!

Защёлкали затворы. Фомин пошёл вдоль шеренги — неторопливо, заглядывая в каждый патронник, проверяя, и делал он это на совесть, не для показа: службу знал.

— Вербицкий — ко мне!

Красноармеец испугался, пошел пятнами. Чеканя шаг вышел вперед, отдал честь.

— Красноармеец Вербицкий по вашему приказанию прибыл.

— Идешь со мной.

Взвод тем временем свернулся в колонну и утопал в сторону казарм. На прощание Фомин рявкнул «Запевай», бойцы затянули:

…С неба полуденного

жара не подступи,

Конная Буденного

раскинулась в степи!

Не сынки у маменек

в помещичьем дому,

Выросли мы в пламени,

в пороховом дыму…

— Тим, что это за песня? — поинтересовался я у ИИ

— Конница Буденного — откликнулась нейросетка — Слова Асеева, музыка Давиденко. Проиграть полностью в исполнении Большого Академического хора? Два трудодня.

Ага, сейчас. Разбежался! Мне эти трудодни ой как тяжело достаются, буду экономить.

— Ну, товарищ Вербицкий, — повернулся я к писарю. — Пойдем поужинаем и потом покажешь мне ваше бумажное царство.

* * *

Пока шли до столовой, я решил не терять время даром.

— Рассказывай, Вербицкий. Что у тебя в ведении?

Он приладился к моему шагу, поправил очки и начал перечислять. С первых же слов стало ясно: вот тут человек дома, в теме разбирается.

— Именной список личного состава с отметками о прибытии и убытии. Алфавитная книга. Журнал боевой подготовки. Ведомости на имущество — вещевое, обозное и специальное, отдельно. Книга выдачи оружия. Расход боеприпасов по стрельбам. Переписка входящая и исходящая, в двух папках. И секретная часть, товарищ командир взвода, но она в ящике, под печатью, про неё лучше на месте.

— Расход боеприпасов… И сегодняшний записан?

— Так точно. Винтовочных двести семнадцать. — Он чуть замялся. — И семь наганных. Ваши. Я записал с рубежа, по факту стрельбы, а основание… основанием поставлю «проверка и пристрелка личного оружия». Правильно?

Я покосился на него. Ничего себе у него калькулятор в голове…

— Правильно, — сказал я. — А если б я не спросил?

— Доложил бы завтра со сводкой. Патрон казённый, товарищ командир взвода. Он сам себя не спишет.

В столовой нашего взвода еще не было. Мне по-хорошему полагалась комсоставской закуток, который был отделен от общего зала этажеркой с горшками с цветами, но на довольствие меня ещё не зачислили, и я взял миску на общей раздаче и сел с краю, напротив Вербицкого за свободный стол.

— Теперь по оружию, — спросил я вполголоса, поглощая макароны по-флотски. Стук ложек вокруг стоял такой, что лучшей звукоизоляции не придумаешь. — Что во взводе, кроме винтовок Мосина?

— Два ручных пулемёта Дегтярёва. Наганы у младших командиров, пять штук. Десяток учебных гранат РГД-33. Боевых нет. Дальше по особой ведомости: маскировочные халаты белые, тридцать шесть, летние балахоны защитные, сорок. Компасы Адрианова, двенадцать. Бинокли — три. Ножницы для резки проволоки, ножи финского образца — по описи, в цейхгаузе. Лыжи. Две лодки разборные, в сарае при складе, за них отвечает отделённый Капустин, он их сам смолил. И… — Вербицкий оглянулся на гомонящий зал и понизил голос до того, что мне пришлось наклониться, — подрывное имущество. Погребок за оружейной, пост номер три. Тол: шашки по семьдесят пять граммов и по четыреста, учебные отдельно. Шнур огнепроводный. Капсюли-детонаторы — в железном ящике и в другом помещении, хранение раздельное, как по наставлению. Электрозапалов нет. Подрывная машинка затребована ещё в декабре — не прислана.

— Кто из взвода это всё умеет?

— По-настоящему — отделённый Гнатюк, он с шахты, запальщик. Остальные… — писарь замялся, подбирая казённое слово, — ознакомлены.

— Ознакомлены, — повторил я. — Ладно. Теперь честно, Вербицкий: чем взвод занимался эти полгода? Не по отчетам, а как есть.

Он положил ложку. За соседним столом заржали — чубатый певец рассказывал что-то, изображая руками не то стрельбу, не то рыбалку, — и под этот шум Вербицкий заговорил, глядя в миску:

— Стрелковая — много, этого не отнять, старшина на неё патронов не жалел, и лимит нам шёл щедрый, по отдельной разнарядке. Строевая подготовка. Физическая. В основном подтягивание, кроссы. Окопное дело. Караулы. В январе — лыжные марши, три. А специальное… — Он посчитал что-то про себя. — Осенью приезжал командир из разведотдела дивизии, дважды. Выводил взвод в поле, без оружия, отрабатывали скрытое выдвижение и наблюдение за объектом, учили давать координаты артиллерии. Развернули полевой телефон. И один выезд был на дивизионный сапёрный полигон, с практическим подрывом.

— А в новом году?

— С января специальных занятий не проводилось, — сказал он понизив голос.

Почему — я знал и так. В январе чекисты начали корежить разведотдел в дивизии. Троцкисты сами себя не вычистят.