— Два наряда вне очереди! — вынес свое заключение Олейников старшему дневальному. Тот понуро ответил «есть».
— А что тут с баней? — поинтересовался я у комполка, отвлекая его от репрессий
— Баня — раз в неделю, по графику со своим взводом.
Дальше мы прошли в оружейную комнату. Тут комполка снова включил режим въедливости. Здесь спуску не было никому.
Пирамиды с винтовками за решёткой, замок, печать, при входе — часовой. Олейников проверил книгу выдачи, сверил номер на замке с печатью. Заглянул в саму оружейку. Мосинки в пирамидах, штык к штыку, смазаны. Взял одну наугад, лязгнул затвором, поймал свет стволом на просвет, прищурился в канал.
— Вижу нагар. — Сунул винтовку обратно прибежавшему комвзода. — Чтоб все стволы перечистили и мне лично доложили. И патронный учёт — где ведомость? Почему цинк вскрытый не по счёту?
Провинившийся комвзода бледнел, оправдывался. Но его никто не слушал.
Закончив в казармах, пошли в столовую — большой барак, откуда тянуло запахом свежего хлеба и чем-то жаренным. Да так, что у меня, несмотря на нервы, свело живот. Внутри — длинные струганые столы, лавки, первый батальон рассаживался на ужин под гомон и лязг котелков. При появлении комполка ближние привстали было.
— Сидите, ешьте, — махнул Олейников, но сам двинул не к столам, а прямиком на кухню, к раздаче. — Ну-ка, чем бойца кормите.
Повара всполошились, забегали. Комполка взял чистую миску, сам, не дожидаясь, зачерпнул из котла — половником, со дна. Макароны по-флотски. Понюхал, попробовал. Пожевал, глядя в потолок, будто дегустатор какой. Зачерпнул из второго котла.
Все замерли. Повар — толстый, красный, в белом колпаке — стоял ни жив ни мёртв.
— Молодцы, — вынес наконец Олейников вердикт, отставив миску. — С тушенкой не пожадничали, лук обжарили как следует. В меру соленое. Молодцы, хвалю, так держать. Комдива будете кормить — чтоб не хуже.
— Рады стараться! — просиял повар, вытирая лоб.
— Разносолов комдив не любит у нас, военная косточка, в гражданскую воевал, в польском походе был — это уже мне начал объяснять комполка — Его на шашлык да вино не купишь.
Мы вышли из столовой в закат. Солнце садилось за казармы, длинные тени легли через плац. Олейников совсем ожил, даже заулыбался.
— Ну вот, считай, главное ты повидал, — сказал он, закуривая опять. — Хозяйство большое, сложное. Теперь последнее — и главное для тебя. Твой взвод.
Он повёл меня обратно к КПП, за казармы, к длинному полю с земляными валами, мишенями на дальнем краю, огневым рубежом, флажками. Чем ближе подходили, тем громче становилось стаккато выстрелов.
Там, на рубеже, занимался взвод. Мой взвод.
Глава 3
— Красавцы, да?
Взвод я увидел раньше, чем он меня. Все, как говорил Гуляев: народ рослый, матёрый, ни одного тонкошеего цыплёнка. А нет… один есть.
— Взво-од! — гаркнули с рубежа, заметив нас. — Прекратить стрельбу! Станови-ись!
Забегали. Строились, надо признать быстро и пока мы с Олейниковым подходили, две шеренги уже стояли и ели глазами начальство. Навстречу нам печатал шаг коренастый, кряжистый человек лет тридцати с лишним, с выгоревшими бровями и красным, обветренным лицом.
— Товарищ командир полка! Сапёрно-маскировочный взвод занимается огневой подготовкой. По списку сорок, в строю тридцать шесть, двое в наряде, один в лазарете, один в отпуске по семейным обстоятельствам. Докладывает помощник командира взвода старшина Фомин!
Помкомвзвода. Уровень 7. Роль: младший комсостав, хозяйство взвода.
Седьмой уровень. Выше чем у меня. У остальных тоже. Пятые, шестые. Плюс полгода почти единоличной власти — трудно будет с ним. Прислали сопляка из Москвы, а мы тут сами с усами…
— Вольно, — Олейников козырнул, повернулся к строю и заговорил без бумажки, по-хозяйски. — Товарищи красноармейцы! Кончилось ваше сиротство. Приказом по дивизии командиром взвода назначен краском Ковалёв. Прибыл из Москвы, с курсов Разведупра. Человек специально обученный — не чета нам, грешным. Прошу любить и жаловать, а пуще того — слушаться. Командир Ковалёв, взвод ваш. Принимайте.
И отступил на полшага, оставляя меня одного перед восемьюдесятью глазами.
Вот он, момент. Я шагнул вперёд, и пока шагал, в голове пронеслось всё сразу: что скажу — то и буду. Речей они слышали вагон, комиссар, небось, вон каждую неделю поёт. Обещать что-то — это дёшево. Грозить — смешно, мне двадцать пять, а в новой фуражке, обритый, еще моложе выгляжу. Полгода они мариновались без дела и без командира, и сейчас каждый прикидывает, что я такое: очередная бумажная душа из штаба или блатной какой… Проверять начнут с первой минуты — Олейников предупреждал.
Значит, не дать им времени начать. Проверить их первым.
— Здравствуйте, товарищи красноармейцы, — сказал я. Строй вразнобой рявкнул положенное. Я выждал, пока стихнет. — Товарищ командир полка сказал: специально обученный. Это так.
И замолчал. Пауза работала на меня — я видел, как в задней шеренге кто-то шевельнулся, переглянулся. Ждали продолжения речи.
— Старшина Фомин! Грудную мишень — на сорок шагов.
Фомин моргнул. Один раз, но я заметил.
— Товарищ командир, рубеж размечен на сто для винтовок…
— А мне нужен на сорок. Для нагана.
Секунду он стоял, и я почти слышал, как у него в голове щёлкают костяшки: сорок шагов для нагана — это не стрельба, это цирк, из нагана на сорока шагах в грудную попадают через раз даже старые служаки. Молодой прибыл красоваться и сейчас опозорится, туда ему и дорога. Он козырнул — с той особой старательностью, за которой прячется ухмылка, — сам взял козлы у бруствера и потащил, отмеряя шаги, и сорок шагов вышли у него честные, широкие, без поблажки. Приколотил фанерную мишень — грудную, с чёрной головой и плечами. Вернулся, встал сбоку.
— Готово, товарищ командир взвода.
Взвод смотрел. Олейников смотрел тоже, и по его лицу я не мог прочесть ничего — но спину он держал так, будто она у него и не болела никогда.
Я расстегнул кобуру.
Тим, родной, не подведи. Я мысленно потянулся к военной ветке — и она отозвалась.
Активирован навык «Стрелковая подготовка» (пакет роли «Личина», ур. 2). Короткоствольное оружие: поправки на дистанцию и ветер вносятся автоматически. Мелкая моторика кисти оптимизирована.
Наган лёг в руку сам. Тяжесть его перестала быть тяжестью — стала продолжением запястья, и мир сузился до фанерного прямоугольника в сорока шагах: я видел волокна фанеры, видел, как ветер тянет слева, на два пальца. Где-то на самом дне сознания мелькнули кадры из фильма Смертельное оружие Как там Мартин Риггс в исполнении Мэла Гибсона делал? Смотрите, сейчас повторю!
Я взвёл курок и выстрелил. Перенёс. Выстрелил. Потом опустил ствол на ладонь ниже и положил дугой, не торопясь: три… четыре… пять… шесть…семь.
Опустил наган, откинул дверцу барабана, достал шомпол из под ствола и начал выбивать гильзы в ладонь — семь тёплых латунных стаканчиков — и ссыпал их в карман.
— Старшина. Мишень.
Фомин шёл к козлам своим широким шагом, и с двадцати шагов я увидел, как этот шаг сбился. Он почесал в затылке, снял мишень, посмотрел на неё, посмотрел на меня через плечо — и обратно шёл уже по-другому, неся фанеру перед собой на вытянутых руках, как несут икону.
Два отверстия сидели там, где у чёрного силуэта были бы глаза. Пять, ровной дугой, — ниже.
Мишень улыбалась.
Строй сломался сам собой — головы вытянулись, задняя шеренга напирала на переднюю, кто-то присвистнул, и осёкся, и стало слышно, как хлопают на ветру другие мишени. Долговязый боец в первой шеренге — чубатый, с нахальными глазами — сказал вполголоса, ни к кому:
— Ото ж… нарисовал.
Я повернулся к Олейникову. Тот счастливо улыбался.
Дебаф «Раскушен» снят. Условие «делом, а не словом» выполнено. Командир полка Олейников: первое впечатление исправлено, отношение улучшено.
