— Военный и играет на пианино… Удивительно!

Наконец, в этой ледышке польской что-то дрогнуло.

Потом сказала:

— Допивайте чай и сыграйте нам.

Прямо захотелось вскочить и отдать честь.

— Мама! — вспыхнула Зоя. — Может, человек не хочет!

— Хочет!, — сказала Ядвига Казимировна и придвинула ко мне кусок торта. — Ешьте, Николай Петрович, мы уже в предвкушении!

* * *

Пианино открыли торжественно.

Ядвига Казимировна сама сняла с неё стопку нот и подняла крышку — двумя руками, аккуратно, протёрла клавиши куском фланели, лежавшим тут же, и отодвинула табурет.

— Прошу.

Я сел.

Клавиши были жёлтые, костяные, стёртые по краям. Педаль под ногой отозвалась мягко. Я тронул несколько клавиш наугад — инструмент откликнулся густо, чуть глуховато, но живо, и в верхнем регистре звенел так, что стало ясно: за ним ходили.

— Расстроен на четверть тона в третьей октаве, — сказала за спиной Ядвига Казимировна. — Не обращайте внимания.

— Не буду.

И я положил руки.

Начал я с малого — просто чтобы проверить, что купил.

Левая рука сама пошла вниз, взяла басовую ноту, перескочила через две октавы вверх на аккорд, вернулась вниз, снова вверх. Бас-аккорд, бас-аккорд, ровно, как метроном, — и я с изумлением почувствовал, что она делает это сама, без всякого моего участия, будто её кто-то ведёт.

Шагающий бас. И это было круто. Я с большим трудом сохранил на лице скучающее выражение.

А правая тем временем нащупывала сверху что-то простое, вальсоватое, узнаваемое. Я обернулся, увидел на лицах удивление. Ну сейчас я вам добавлю шока…

Я сместил долю.

Не туда, где её ждут, а чуть позже — на волосок, на четверть дыхания, — и мелодия вдруг поехала, закачалась, перестала маршировать и пошла вразвалку, с ленцой, будто ей некуда торопиться. Правая рука тут же нашла блюзовую ступень — ту самую грязноватую ноту между мажором и минором, которую в приличном обществе играть не полагается, — и уронила её в мелодию, как каплю чернил в воду.

За спиной кто-то вдохнул. Потом еще. Это была Зоя.

Я поймал ритм ногой. Носком сапога об половицу — раз, два, три, четыре, — и это оказалось не просто удобно, а необходимо: без притопывания вся конструкция расползалась. Я был сам себе барабанщик, сам себе контрабас и сам себе труба.

И тут меня понесло.

Я дал полный страйд — левая заходила по всей клавиатуре, прыгая через октавы так, что запястье загорелось уже через полминуты, а правая пошла импровизировать поверх, разбрасывая синкопы, срывая фразы на середине, отвечая сама себе. Темп полез вверх. Комната с её ширмой, керосинкой и сервизом за стеклом наполнилась звуком, которого в ней никогда не было: наглым, весёлым, ни на что не похожим.

Половица гудела. Чашки на столе тихо звякали в такт.

Я сыграл одну тему, соскользнул во вторую — медленную, тягучую, с ленивым переваливающимся басом. Дал ей три круга, каждый раз украшая иначе, а потом разогнал финал так, что руки почти перестали за мной успевать, и оборвал на резком аккорде.

Тишина.

Я снял ногу с педали и снова обернулся.

У Зои было такое лицо, будто при ней в комнату вошёл слон. Рот приоткрыт, глаза круглые, кусок торта на вилке так и не доехал.

А Ядвига Казимировна стояла, опершись рукой о край стола, качала головой. Звякнула система:

Отношение: Тихославская Зоя — «влюблённость» (повышена). Тихославская Ядвига Казимировна — «настороженность» → «изумление».

— Что это было? — спросила она наконец.

Голос у неё сел.

— Ну… — я пожал плечами. — Так, ничего особенного.

— Николай Петрович. — Она подошла ближе. — Не морочьте мне голову. Я слышала регтайм, я слышала синкопы. Но вы сейчас играли не регтайм. Что это?

— Это… — Я подбирал слова осторожно. — Это то, что теперь играют в Америке. Джаз называется.

— Джаз, — повторила она. — Я слышала это слово. У нас в клубе оркестр, они называют себя джазом, но они играют фокстроты.

— Ну, они не совсем виноваты. С пластинок много не разберёшь, а джаз подразумевает импровизацию.

— А вы где так научились⁈

Вот он, главный вопрос.

— С пластинок и разобрал, — сказал я. — Моряки привозят. Ну и на концерты пару раз сходил.

— К Цфасману?

Да она сама мне подсказывает!

— Да, к нему. Пианисты его оркестра много импровизируют.

— Как именно?

Я развернулся к ней на табурете. — Тут нет нот, которые надо выучить. Есть сетка — последовательность аккордов, она короткая, повторяется по кругу. А сверху ты играешь что хочешь, каждый раз новое. Хоть двадцать кругов подряд, и все разные.

Она молчала секунд пять.

— Вы хотите сказать, что вы это сейчас сочиняли?

— Ну да.

Она отошла к окну, постояла спиной, потом вернулась. Зоя тайком показала мне большой палец.

— Николай Петрович. Я тридцать лет за инструментом. Я знаю, что такое импровизация, — Бах импровизировал, у Листа была школа, это умели. Но то, что делали сейчас вы… — Она поискала слово. — У вас руки живут отдельно друг от друга. Левая ведёт железный ход, а правая при этом гуляет сама по себе и не сбивается. Удивительно!

И вдруг спросила совсем другим тоном:

— Зачем вам армия?

— То есть?

— У вас талант. Настоящий! — Она смотрела на меня в упор. — Вам двадцать пять лет. Вас возьмут в консерваторию, даже с вашими пробелами возьмут — за одну эту голову и эти руки. В Москве, в Ленинграде. Через три года вы будете играть в филармонии, а не месить грязь на полигоне. Вы понимаете, что вы делаете со своей жизнью?

Зоя за столом смотрела на меня, приоткрыв рот, и в глазах у неё было очень опасное выражение — что-то вроде «а ведь маман права».

Ага, подумал я.

В консерваторию. Три года учиться, потом филармония, гастроли, программка с фамилией. Аккурат к сорок первому году я стану приличным пианистом с бронью или без брони, а в сорок первом Одесса сядет в осаду, и потом сюда войдут румыны и немцы. И буду я, значит, играть в полковом клубе марши для оккупационного гарнизона — за паёк и за то, чтобы не расстреляли. Или не буду. Тут уж как повезёт.

Прекрасная перспектива. Спасибо, Ядвига Казимировна, жду квеста от системы.

— Не могу, — сказал я вслух — Да и не хочу.

— Почему⁈

— Потому что скоро будет война. — Я сказал это ровно, и в комнате опять стало тихо. — И на ней нужны будут совсем не пианисты.

— А кто?

— Те, кто сейчас месят грязь на военных полигонах.

Ядвига Казимировна очень долго на меня смотрела.

Она ведь знала про войну больше, чем я. Она четыре года смотрела ей в лицо через операционный стол, и никакие мои сорок восемь трудоденных справок этого не заменят.

И она не стала спорить.

Не сказала «что вы такое говорите» и не сказала «типун вам на язык». Просто медленно кивнула — раз, другой — и опустила глаза.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо, Николай Петрович. Только вы играйте иногда. Не бросайте. Такое бросать — грех, а я, между прочим, женщина верующая, хотя об этом в анкете сейчас не пишут.

Отношение: Тихославская Ядвига Казимировна — «изумление» → «расположение».

— Договорились.

Она подобрала со стола две чашки, потянулась за блюдцами.

— Пойду уберусь и посуду помою.

Зоя вскочила.

— Мама, я помогу!

— Займись гостем, — сказала Ядвига Казимировна, не оборачиваясь. — Я сама.

И вышла с посудой в длинный коридор, где пахло жареным луком и хлоркой.

А мы с Зоей остались вдвоём в комнате с открытым пианино.

И я, честное слово, впервые за этот вечер выдохнул. Вроде пронесло.

Глава 28

Дверь за Ядвигой Казимировной закрылась, и в коридоре послышались её шаги.

Мы с Зоей посмотрели друг на друга. А потом нас магнитом потянуло друг к другу.