И я продиктовал. Долго, зло, дважды переделывая начало, потому что первые два варианта состояли в основном из слов, которые в деловой переписке не употребляются.
В юридический департамент ООО «Скайнет».
От участника программы бета-тестирования, сессия BT-0047, Ефремова А.
Ваше уведомление получено и прочитано мной лично.
Обращаю внимание на очевидное: если бы я был неспособен к волеизъявлению, я не смог бы прочитать Ваше письмо, понять его содержание и составить настоящий ответ. Вы утверждаете, что моя переписка не порождает юридически значимых последствий. При этом Вы её мне направляете!
Заявляю следующее.
Первое. Я нахожусь в полном сознании, ориентирован во времени, месте и собственной личности, сохраняю память, речь, счёт и способность к рассуждению. Сохранность интеллекта подтверждается самим фактом ведения мною переписки на протяжении семи недель. Требую зафиксировать это документально и приобщить к материалам процессуальной проверки — не как «техническую информацию», а как объяснение потерпевшего.
Второе. Требую предоставить мне возможность быть опрошенным дознавателем через доступный мне канал связи. Я являюсь единственным очевидцем обстоятельств инцидента, находившимся внутри системы в момент его наступления. Отказ в опросе очевидца при наличии технической возможности связи считаю сокрытием доказательств.
Третье. Требую предоставить мне заключение судебно-психиатрической экспертизы, на основании которого решается вопрос о моей дееспособности. Требую сообщить, был ли эксперт проинформирован о наличии со мной устойчивого двустороннего канала связи и было ли содержание моих обращений предоставлено эксперту для исследования. Если не было — заявляю, что экспертиза проведена с существенным нарушением и подлежит оспариванию.
Четвёртое. Требую немедленно организовать мою переписку с законным представителем Ефремовой Т. Н. и обеспечить передачу ей моих сообщений в неизменном виде. Лишая меня связи с единственным лицом, уполномоченным принимать решения о моём лечении и моей жизни, вы лишаете её возможности узнать мою волю. Последствия любого решения, принятого без учёта моей воли при технической возможности её выяснить, будут поставлены в вину Обществу.
Пятое. Требую сообщить, по каким основаниям отстранён куратор сессии Аркадий Петрович и является ли он фигурантом служебной проверки в связи с моим случаем. Довожу до сведения, что он надлежащим образом предупредил меня о рисках до подписания договора, и я готов подтвердить это в любой форме, в какой моё подтверждение согласятся принять.
Ефремов Алексей, сессия BT-0047.
— Отправить.
Сообщение отправлено. Присвоен регистрационный номер БТ-0047/4.
Ещё один тикет в копилку. Если есть ад, то каждый котел с серой должен сопровождаться отдельным тикетом.
Я лёг обратно, натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок.
За стеной кто-то из вернувшихся с учений всхрапнул, за окном орал ротный старшина, где-то далеко били в железку — обед, что ли, уже.
А в голове крутилась одна-единственная фраза, и она мне очень не нравилась.
Скорость времени — один к четырём.
Пока суд рассмотрит дело по существу — пока экспертиза, пока заседания, пока отложат, пока перенесут, — там пройдёт год. А здесь, стало быть, четыре.
Здесь будет тридцать девятый… Ох!
* * *
В дверь постучали, когда я уже заснул. Что такое невезет и как с этим бороться…
— Не спишь?
Олейников зашёл, не дожидаясь ответа, — по-хозяйски, как и полагается человеку, для которого в этом городке нет запертых дверей. Я поднялся с койки, но он махнул рукой: лежи. Но я все-таки встал и принялся одеваться.
Комполка встал посреди комнаты и огляделся.
Смотреть было особо не на что. Койка с панцирной сеткой. Стол, два стула. Гвоздь в стене, на гвозде шинель. Чемодан под кроватью. И два окна на плац, занавешенные тем, что нашлось при вселении, — выцветшая ситцевая тряпица неопределённого цвета, местами штопаная.
— Голо тут у тебя, — заключил Олейников. — Ты тут уже месяц живёшь, а как будто вчера заехал. Занавески вон, гляди, ещё от Скворцова остались.
— У семейных побогаче будет, — согласился я вяло.
— У семейных жёны. — Он подошёл к окну, потрогал занавеску двумя пальцами и брезгливо отпустил. — А тебе бы хоть в хозчасть сходить, попросить. Дадут ведь. Ты у нас теперь фигура, тебе не откажут.
Я пожал плечами.
Олейников сел на стул верхом, положил руки на спинку и посмотрел на меня внимательно.
— Ты чего грустный такой?
— Не спится, товарищ командир полка. Устал что-то.
— Ага. — Он покивал. — Загонял ты себя. И взвод загонял. Всё тебе надо: автоматы, снайперки, прыжки эти твои, теперь вот учения ночные. Знаешь, сколько лет я служу? Семнадцать. И я тебе так скажу: командир, который жжёт себя без остатка, сгорает к третьему году, и остаётся от него зола и характер скверный. Не вздумай пить! Сопьешься.
— Результат-то есть.
— Есть, — согласился он неожиданно легко. — Есть результат, за тем и пришёл. Доложил я в дивизию об учениях. Подробно, рапортом, с приложением схемы. Григоренко доволен, я по голосу слышал. Гуляев твой копию рапорта в Разведупр отправит, я с ним договорился, чтобы все красиво.
Он усмехнулся.
— Шалва, между прочим, тоже пишет. Свои бумажки. Так что о вашем ночном художестве узнают сразу по двум линиям, и по обеим — хорошее.
— Спасибо, товарищ командир полка.
— Дальше. — Олейников поднял палец. — Орден тебе не дадут, не мечтай. За учения награды не дают, за учения дают выговоры, когда плохо, и молчат, когда хорошо. А вот к почётной грамоте наркомата я тебя представлю. И взвод отмечу.
Я, видимо, скривился, потому что он тут же нахмурился.
— Ты не криви морду. Грамота — это вроде как бесполезная бумага, да. Но бумага ложится в личное дело. И через три года, когда будут решать, кого двигать, а кого держать, кто-то раскроет твоё дело и увидит: грамота наркомата, другое какое поощрение. Плюсик набежал, понимаешь?
Я мысленно покосился в угол зрения — по привычке.
Система молчала.
Ни строчки. Ни «получено достижение», ни «репутация повышена», ни даже завалящего трудодня. То есть в игровом смысле грамота наркомата не стоила ровно ничего.
Ну да, плюсик в личное дело.
Хотя, если подумать, система как раз честнее Олейникова: бумага, которая сработает через три года, для человека, которому надо продержаться до сорок первого, — это, мягко говоря, вложение с отдалённой отдачей.
— Спасибо. Правда спасибо, товарищ командир полка.
— Да что ты заладил — спасибо, спасибо. — Олейников прищурился. — Нет, ты объясни: чего кислый-то? Учения хорошо прошли, начальство хвалит, взвод на тебя молится. Другой бы петухом ходил.
Что я мог ему сказать?
Что полтора часа назад мне сообщили, что я юридически не человек? Что каждая моя написанная строчка в системе теперь — «техническая информация»?
— Немного переведу дух, товарищ командир, соберусь — сказал я — Обещаю вам.
Лицо у Олейникова сразу изменилось, стало проще и человечнее.
Он побарабанил пальцами по спинке стула.
А потом вдруг ухмыльнулся — широко, хитро, совсем не по-начальственному.
— Слушай, Ковалёв. А может, тебе увольнительную дать? В Одессу, а? Подружка твоя, художник-декоратор, — она как, настроение поднять способна?
— Способна, — сказал я честно. — Очень буду благодарен, товарищ командир полка.
— Ну так и не сиди тут, как сыч в дупле! — Олейников хлопнул ладонью по спинке стула и поднялся. — Зайди в штаб к Плахову, скажи, что я дал добро. Трое суток тебе от меня. За учения. Взвод сдашь Фомину, он справится, он у тебя мужик толковый.
— Есть трое суток. Спасибо!
— И это… — Он уже в дверях обернулся. — Занавески у неё попроси. Она ж по тканям мастерица, декоратор! Ей это раз плюнуть. А то смотреть на твоё окно тошно.
