Тот был замечательный. Холодный, кислый, с ледяной крошкой в кружке, и от него ломило зубы. Я выпил две.

* * *

До нашей встречи с Зоей в шесть оставалось два часа, и я потратил их на дело, к которому оказался совершенно не готов.

Вопрос стоял так: с чем идут к советской девушке?

В моё время всё было просто: заходишь в круглосуточный, берёшь букет в целлофане, бутылку красного, пачку презиков и никто не удивляется. Тут круглосуточных не было. Тут вообще ничего не было в том смысле, в каком я привык.

На углу Дерибасовской и какого-то переулка сидела бабка с ведром. В ведре стояли подснежники — мелкие, штук сорок, перевязанные по пять ниткой.

— Почём?

— Полтинник пучок, — сказала бабка, не глядя. — Три — рупь двадцать.

— Давайте три.

— Вам завернуть или так понесёте, кавалер?

Она смотрела на меня с той спокойной насмешкой, с какой пожилые женщины смотрят на молодых мужчин, делающих очевидные вещи. Я сказал, что заверну сам, и она хмыкнула.

Дальше был вопрос посерьёзнее.

Коммерческий магазин на Пушкинской я нашёл по витрине — там за стеклом лежало то, чего в полковой лавке не бывало никогда: балык, шоколад, консервы с иностранными наклейками. И бутылки. Продавец в чистом фартуке, нарукавниках проследил мой взгляд.

— Шампанское интересует?

— Интересует.

— Абрау-Дюрсо. — Он снял бутылку с полки бережно, как ребёнка, и повернул этикеткой ко мне. — Погреба удельного ведомства, ещё те запасы. Настоящее.

— Сколько?

Он назвал цену.

Я не то чтобы поперхнулся, но пауза вышла заметная. Ничего себе расценки…

С другой стороны, на что мне копить? На старость в игре, из которой я, может, вообще не выйду?

— Беру. И заверните балык, шоколад…

Продавец завернул все в бумагу перевязал бечёвкой и подал мне с уважением человека, знающего, что покупают такое не для себя.

Так я и шёл по Одессе: в расстегнутой шинели, со свертком под мышкой и с тремя пучками подснежников, завёрнутыми в газету «Правда» за второе марта, второй полосой наружу — той самой, где про тайное голосование.

По дороге я поймал себя на том, что репетирую первую фразу. Уже раз пятый.

* * *

Кинофабрика находилась на Французском бульваре, и туда я поехал трамваем.

Одесса готовилась к празднику. Международный женский день оказался вовсе не тем, к чему я привык, — никаких мимоз, никаких открыток с тюльпанами. Это был день политический, боевой, с кумачом и лозунгами. На фасадах домов домов висели плакаты: работница в красной косынке шагала куда-то, сжимая в руке книгу, а из-под её сапога уползало что-то мелкое и, надо думать, буржуазное. Поперёк улицы тянулась полоса материи: «Привет женщине-ударнице, активной строительнице коммунизма!» У проходной завода стояла толпа, играл духовой оркестр — фальшиво, зато с чувством, — и кто-то с крыльца читал доклад в жестяной рупор, а слов было не разобрать.

Трамвай тащился, звенел, вбирал и выпускал народ. Женщины ехали принаряженные — не в новом, а в лучшем из старого: чистые платки, брошки, у одной на груди значок ГТО, надраенный до блеска. Пахло весной, морем и жареной кефалью. У Привоза торговали ранней зеленью, бычками в тазах и теми же поникшими подснежниками, что и я купил на углу.

Разговоры были большей частью о том, где какой митинг был или будет, кто получил какой праздничный заказ и что в нем. Я стоял на задней площадке, придерживая свёрток, подснежники, и вспоминал свой последний телефонный разговор с Зоей.

Это было неделю назад, на узле связи, и хуже условий для личного разговора не придумаешь. Зарубин, добрая душа, дал мне линию и деликатно свалил. Ступин тоже ушел курить. Но в самой Одессе…

— Зоя? Это Ковалёв. Николай.

Пауза. Долгая. Я уже успел подумать, что девушка меня не помнит.

— Коля? — И потом, уже совсем другим голосом, живым: — Ой. Здравствуй.

Дальше был разговор, из которого потом, лёжа на койке, я не мог вспомнить ничего осмысленного. Треск. «Как ты там?» — «Хорошо». — «А ты?» — «Тоже хорошо». Еще треск. Ее явно кто-то слушал и она разговаривала скованно. Она что-то говорила про новый павильон и сроки сдачи, я что-то про взвод и это все была какая-то ерунда.

— Когда ты приедешь? — спросила она вдруг, и это был первый живой вопрос за две с половиной минуты.

— Постараюсь вырваться к 8-му марта.

— Отлично! Я закончу к шести.

А, ну да… Это же рабочий день!

— Тогда у проходной?

— Скажешь, что в цех декораций, тебя пустят

Тут в разговор вклинилась телефонистка — Освобождайте линию!.

— Буду ждать! — только и успела сказать Зоя, после чего нас разъединили.

Неделю я жил с этим «Буду ждать», как с монеткой в кармане, которую то и дело трогаешь пальцем.

А теперь ехал и волновался, вспоминал черты ее лица, улыбку…

Помнил ветер на катере и как она щурилась от него, ее низкий смех, короткие черные волосы. И белая до прозрачности кожа. Все жилки видны… А лицо не складывалось — рассыпалось. За полмесяца я, похоже, дорисовал её сам, как декорацию.

И тут же, поверх Зои, всплыла Ольга.

Вот кого я помнил в подробностях, хотя видел, если считать честно, немногим больше. Рыжие непослушные пряди, лицо с высокими скулами и раскосинкой в серо-зелёных глазах… Как она сидела напротив и слушала — по-настоящему слушала, а не ждала, когда договорю. Как побледнела, когда я сказал насчет допросов.

И тут меня накрыло.

— Тим. Строева Ольга Андреевна. Текущий статус.

— Запрос принят. Категория: судьбы связанных персонажей, уровень доступа повышенный. Стоимость — восемнадцать трудодней. Подтвердите.

Восемнадцать.

У меня их было двадцать четыре.

Я сидел в трамвае и смотрел на голубей за окном. Восемнадцать трудодней — это, между прочим, чуть меньше, чем справка про французов, за которую я, вообще-то, собираюсь купить доверие товарища Сталина. Это наверняка цена наставления по парашютной подготовке, которое мне вот-вот понадобится. У меня квесты висят, а я тут собираюсь спустить три четверти кассы на то, чтобы узнать, как поживает рыжая, чей образ разрабы очень неплохо так выписали.

Всё это я себе честно проговорил.

А потом сказал:

— Плачу.

Списано: 18 трудодней. Остаток: 6.

Справка. Строева О. А. (по состоянию на текущий момент).

Служебное положение. Врач-ординатор Лечебно-санитарного управления Кремля. Продолжает работу в прежней должности. 28 февраля переведена с терапевтического приёма на дежурства в стационар — формально по производственной необходимости, фактически на участок с ограниченным контактом с обслуживаемым контингентом.

По линии органов. Дело в отношении гражданки Х., по которому Строева проходила свидетелем, производством прекращено за недоказанностью. Постановление подписано заместителем Ягоды Львом Бельским. Строева более не вызывается.

Учётная разработка. Заведено дело-формуляр по категории «объект наблюдения». Основание: контакт со свидетелем по прекращённому делу; неполнота сведений о круге знакомств. Мероприятия: перлюстрация корреспонденции, опрос осведомителя по месту работы, периодический опрос осведомителя (соседки) по месту жительства. Активные мероприятия не проводятся. Оценка сотрудника, ведущего формуляр: материалов, представляющих оперативный интерес, не получено; дело ведётся формально.

Дополнительно. С 20-го января ведёт инициативную научную работу по теме противомикробных свойств плесневых культур. Тема согласована с руководством как личная инициатива, без выделения средств и штата. Работа ведётся во внерабочее время, на собственные средства, в помещении лаборатории.

Собрано и высеяно двадцать три образца плесневых культур из различных источников: хлеб, фрукты, сыр, стены подвальных помещений, почва. Отобрано четыре культуры, дающие устойчивое подавление роста стафилококка на питательной среде. Один образец даёт результат, значительно превосходящий прочие; источник — плесень с корки дыни, приобретённой на Даниловском рынке. Культура выделена в чистом виде, ведётся пересев.