— Не осилим, — повторил Сталин. Он это делал часто, я уже заметил: повторял чужие слова, и слова от этого начинали звучать глупо. — А что именно не осилим? Штамп? Пресс? Сталь?

За столом сидели молча. Молотов поставил рюмку и слушал очень внимательно.

— Я вам скажу, что мы не осилим. — Сталин обвёл стол взглядом. — Я тут навел справки, умные люди подсказали. Мы не осилим ленту, потому что для неё нужна тонкая пружинная лента с одинаковой упругостью по всей длине. Тоньше полумиллиметра. Без волнистости и без трещин. Такую даёт прокатный стан особого устройства, многовалковый, и такие станы сейчас продаёт Германия. За деньги, Клим. И покупает их у неё кто угодно, потому что стан этот годится и для часовой пружины, и для бритвенного лезвия, и никакого военного назначения в накладной не значится.

Ворошилов молчал. Ягода смотрел в тарелку, но слушал внимательно.

— Дальше. — Сталин ткнул чубуком в воздух. — Заготовку под звено надо отжигать. Отожжём в обычной печи — получим окалину. Окалину сдерут кислотой, металл станет неровным, штамп затупится вдвое быстрее. А нужна печь закрытая, с защитной атмосферой, чтобы металл выходил светлым. Такие печи немцы тоже делают, и тоже продают.

— И третье, Клим, самое простое. Звеньев потребуется не тысяча и не миллион — их потребуется столько, что обычный инструментальный штамп сотрётся за неделю. Значит, штампы нужны из твёрдого сплава, а лист перед штамповкой обрабатывать особым составом, чтобы шёл по матрице как по маслу.

— Это же валюта, — тихо сказал Ворошилов. — И станы, и печи, и прессы.

— Погоди, Клим. — Молотов снял пенсне, протёр, надел обратно, тяжело вздохнул. — Я всё-таки не понимаю. Иосиф, мы сейчас говорим о том, чтобы отдать золото за станы, за печи, за твёрдые сплавы — и всё это ради железной тесёмки, на которой висят патроны?

— Ради тесёмки, — согласился Сталин.

— Так у нас холщовая есть. — Молотов чуть развёл руками. — И она, между прочим, стоит копейки, и делает её любая ткацкая фабрика. У нас на этот год по валюте расписано всё до последнего рубля: станки для авиамоторного, оборудование для Магнитки, зерновозы. Свободных средств нет! И тут вдруг — лента…

— Вячеслав. — Сталин сел прямее. — Ты не про ленту думай. Ты подумай, что за лентой стоит.

— Пулемёт стоит.

— Нет. — Он покачал головой. — За лентой стоит вопрос, кто в будущей войне будет стрелять больше. И дешевле. Холщовая лента мокнет, разбухает, коробится и даёт задержку. Задержка — это пулемёт молчит. Пулемёт молчит полминуты — рота ложится в атаке, и потом её уничтожают. Ты когда-нибудь считал, Вячеслав, сколько стоит рота? Обучить, обмундировать, вооружить… Прямое досылание с металлической ленты короче по циклу: затвор идёт вперёд и сразу толкает патрон, а не тратит ход на извлечение назад и опускание. Темп подрастает, механизм работает мягче. Пулемет стоит дешевле!

— Так патрон придется менять! — встрял Ворошилов. Сталин поднял руку, призывая его помолчать, пристально смотрел на Молотова. Тот молчал.

— А я тебе скажу, что ещё за ней стоит, Вячеслав. — Сталин постучал мундштуком по скатерти, отмечая пункты. — Стан, который катает ленту толщиной в полмиллиметра, — это не для пулемёта стан. Это для часовой пружины. Для клапанной пружины автомобильного мотора. Для лезвий. Для авиации. У нас сейчас часы делают из немецкой стали и бритвы делают из немецкой стали, и я не знаю, чего тут больше — экономии или позора. Купим стан для ленты — получим целую отрасль. Печь с защитной атмосферой — это не для звена печь, это для всякой точной детали, которую нельзя травить кислотой. Твёрдые сплавы для штампа — это инструмент для всей промышленности, а не для одного завода.

— То есть мы покупаем не ленту, — медленно сказал Молотов.

— Мы покупаем возможность её сделать. И заодно ещё сотню вещей, о которых сегодня не думаем. — Сталин помолчал. — Пулемёт — это только повод, чтобы наконец сделать то, что надо было сделать пару лет назад. Повод хороший, потому что под пулемёт ты Климу денег не найдешь, а под часовую пружину и прочее найдешь.

Сталин сунул мундштук в зубы, потянул вхолостую и повернулся в другую сторону стола.

— Генрих.

Ягода отставил вилку.

— Слушаю, Иосиф Виссарионович.

— Что там по «Клубку»? Синелобов показания дал?

Ягода моргнул. Явно не ждал ни вопроса, ни того, что вождь помнит фамилию человека из середины списка.

— Нет. — Он выпрямился. — Запирается. Отрицает всё. Уверяет, что о ходах докладывал по команде рапортом, что рапорт был зарегистрирован… Мы проверяем. А спецмер к нему санкции нет, он же не по основному кругу проходит, он…

— И не будет санкции. — Сталин сказал это негромко, но так, что Ягода замолчал на полуслове.

— Так… ускорить следствие? — осторожно предложил нарком. — Если нужно быстрее, мы…

— Ни в коем случае.

В комнате никто не ел, не пил, все молчали.

Сталин наконец раскурил трубку, не спеша, и заговорил только через несколько затяжек, разгоняя дым ладонью.

— Я тебе пришлю служебную записку. С Ежовым передам. О методах следствия. — Он посмотрел на Ягоду через стол, поверх дыма. — Меня многое не устраивает в сложившейся системе, Генрих. Многое. Есть ощущение, что пошла она вразнос. Будем разбираться отдельно, не сегодня.

— Понял, — сказал Ягода. Голос у него был ровный, а вот пальцы на скатерти — нет.

— И вот что. Синелобова этого привези ко мне.

— Как — привезти?

— На машине, — терпеливо объяснил Сталин. — Живого, целого. Хочу сам с ним поговорить.

Тут я проснулся.

Дощатый потолок. Серый рассвет в окне. Где-то в коридоре гремел сапогами дневальный, за стеной сосед всхрапнул.

Опять эти сны системы…

Я лежал, не шевелясь, и разбирал увиденное по косточкам, как разбирал бы чужой код. Профессия у меня, в конце концов, такая — тестировщик. Человек, который не спрашивает «красиво ли», а спрашивает «зачем это сюда положили».

Итак, зачем.

Версия первая, скучная и потому самая вероятная. Обратная связь. В любой стратегии, где ты жмёшь кнопку, должен быть отклик — иначе игрок не понимает, сработало или нет, и уходит через полчаса. Я отстучал две сотни групп в ночной эфир и не получил ничего, кроме подъема скила. А человеку нужно видеть последствия. Вот мне их и показали: смотри, твои буквы превратились в разговор за столом. Играй дальше, награда найдет героя.

Я вчера рискнул, и вот система меня поощряет, глядишь вождь спасет моего отца. Второе дно сна. Сделал опасное — получи дозу дофамина и адреналина. Стимул-реакция. Я такие механики видел десятками, я их сам тестировал и писал в отчётах суровые слова про недопустимость. А теперь, кажется, сижу внутри одной такой.

От этой мысли я сел на койке.

Ладно. Стоп. Разбирать бесконечно можно, а толку ноль. Тут нужен инженерный подход: не гадать о природе явления, а поставить опыт и посмотреть на результат. Если отца освободят, пружину в пулемете перенесут, — сон был правдой, двигаемся дальше. Если нет…

Если нет, то я вчера ночью просто отстучал в пустоту двести групп цифр и получил за это сорок трудодней и красивое кино.

За окном ударила труба. Шесть часов. Дневальный в коридоре набрал воздуха и заорал своё «подъё-ом». Начинался новый день.

Глава 11

Март в Тирасполе оказался неровным. Днем тепло, ночью холодно, утром слякоть. С крыш текло, плац раскис до состояния теста, сапоги набирали пуд глины на километр, а по ночам всё это прихватывало морозцем и к утру превращалось в поле окаменевших колдобин, на которых взвод спотыкался и матерился.

Распорядок я быстро устаканил и больше не менял.

Подъём в 6, зарядка — теперь уже не показательная, а настоящая, с кроссом и снарядами. Потом сорок минут рукопашки, каждый день, без выходных и поблажек. Начали с падений и перекатов, к концу первой недели дошли до бросков, а к концу второй Ткач уже показывал молодым подсечку сам, важно, как профессор самбистских наук. Взвод втянулся — то есть сначала стонал, потом привык, а потом произошло то, ради чего всё и затевалось: они начали приходить в спортгородок в свободное время. Цыганков подтянул знакомых из других взводов, образовался клуб любителей единоборств. Оставалось только подкидывать новые упражнения, приемы и устраивать небольшие соревнования со спаррингами.