— Ладно. — Гуляев стряхнул пепел. — А для себя-то есть просьбы? У меня власть поменьше комдивовой, но кой-чего могу.

И вот тут я не стал изображать бессребреника. Потому что бессребреник, у которого совсем нет желаний, — это подозрительно.

— Есть, как не быть. Увольнительную бы. В Одессу.

Матвей Кузьмич поднял бровь.

— Далеко тебя тянет. Это ты в прошлую увольнительную кого подцепил?

— Вроде того. Мне бы на два дня. С ночёвкой, — я выдержал паузу и добавил, глядя в сторону: — Дело, в общем, личное.

Начальник разведки задумался, потом махнул рукой:

— Попрошу у Олейникова. Да он и сам будет рад выписать, полк ты собой явно украсил. Кто она?

— Художник-декоратор. На кинофабрике работает.

— Художник-декоратор, — с удовольствием повторил Гуляев, будто пробуя слово на вкус. — Ну ты гляди. Другие в шинок ходят, а этот в Одессу к художнику-декоратору. Ладно, Ковалёв, будет тебе увольнительная. Только вернись обратно вовремя, не подводи меня.

— Есть вернуться вовремя!

— И это… — Он загасил папиросу о доску трибуны. — Ты там про снайперов своих подумай хорошенько. Комдив шутить не любит, сказал осенью — значит, осенью приедет. Тебе теперь этих четверых учить надо, а учить некому: у нас в дивизии снайперов нет. Что будешь делать то?

— Тим, есть ли у тебя пособия для обучения снайперов? — обратился я к ИИ

— Есть. Наставление «Методика стрелковой подготовки и курс стрельб для подготовки снайперов», разработанное в 1933 году инспекцией пехоты и стрелковой подготовки РККА.

— Кто авторы?

— Персональных авторов у наставления нет — это ведомственный документ. Разработчик указан как коллективный: инспекция пехоты и стрелковой подготовки РККА, за подписью начальника управления Симоняна.

— Цена?

— 12 трудодней

Ну уж нет… Пусть библиотека для меня постарается! Бесплатно.

— Матвей Кузьмич, я на базе Разведупра видел Наставление «Методика стрелковой подготовки и курс стрельб для подготовки снайперов», Симонян из инспекции пехоты подготовил. Я закажу через библиотеку полка?

— Ах вот, как ты решил выкрутиться — заулыбался Гуляев — Хитро. Ладно, получи только визу у Олейникова. Это служебный документ.

Он ушёл, а я остался стоять у трибуны, прикидывая свои ближайшие планы.

Глава 10

Сон пришёл сразу, как будто мне переключили канал.

Большой театр в Москве. Я узнал его мгновенно — по этому ярусному золоту, уходящему вверх кольцами, по бархату, по тяжести люстры над головой. Только зал был не тот, к которому я привык по картинкам: вместо публики в смокингах и костюмах — гимнастёрки, ремни, петлицы, кожа, сукно, и всё это гудело, кашляло, шевелилось, как единый огромный зверь. Над сценой, поверх занавеса, тянулся кумач: XVII годовщина Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

Я стоял где-то в проходе бельэтажа, и меня никто не видел.

На трибуне говорил Ворошилов. По бумажке, но бодро. Про рост технической мощи, про танковые части, про то, что молодая наша авиация, про капиталистическое окружение и про то, что армия готова. Зал хлопал в положенных местах. За ним говорил ещё кто-то, потом ещё, и я, стоя в проходе, поймал себя на том, что стремительно скучаю: речи тридцать пятого года устроены точно так же, как речи всех времён, — три четверти воздуха на четверть смысла.

А потом зал встал.

И начались аплодисменты.

Я такого никогда не видел. Хлопали не жалея ладоней, тяжело, ритмично, всем залом, и это не кончалось. Минуту. Две. Люди, что вышли в президиуме тоже аплодировали. Друг другу, залу, вставали, садились, снова вставали. И в центре президиума, чуть отступив от стола, стоял невысокий человек в полувоенном френче и хлопал вместе со всеми, глядя куда-то поверх голов.

Сталин.

Я его уже видел — там, в тех снах, — но всегда за столом, за работой, в кабинете. А тут он стоял под грохот аплодисментов, и лицо у него было хмурое. Не строгое, не торжественное — именно хмурое, как у человека, который считает про себя и сбился.

Аплодисменты не отпускали его минут пять. Может, больше. Он дважды поднимал руку, показывая — довольно, товарищи, — и оба раза зал отвечал новым валом.

Потом новые доклады, резолюции, наконец, картинка поехала дальше.

Небольшой зал где-то на задах театра, — не то артистическая, не то служебная гостиная: тяжёлые портьеры, овальный стол, накрытый на десяток человек, лампы под абажурами. Никакой роскоши — запеченый целиком поросенок, колбаса, вареная картошка, сыр, соленья, хлеб, бутылки с вином и водкой. Входили по одному, по двое.

И над каждым, кто входил, вспыхивала плашка. Система работала даже во сне, и это, если вдуматься, было самое жуткое.

Молотов Вячеслав Михайлович. Председатель Совета народных комиссаров СССР. Уровень 46.

Ворошилов Климент Ефремович. Народный комиссар обороны СССР. Уровень 44.

Ягода Генрих Григорьевич. Народный комиссар внутренних дел СССР. Уровень 40.

Калинин Михаил Иванович. Председатель ЦИК СССР. Уровень 33.

Над Сталиным не вспыхнуло ничего. Совсем. Пустое место там, где у всех цифра.

Он вошёл последним, сел не во главе стола, а сбоку, и все как-то незаметно перестроились так, что это место стало главным.

— Коба, ты чего хмурый такой? — Молотов пристроил пенсне, оглядел стол. — Праздник. Доклад прошёл хорошо. Клим молодец.

Сталин не ответил. Он вынул трубку, но раскуривать не стал — держал в руке, постукивая мундштуком по краю стола. Все молча ждали, поглядывая на бутылки с водкой и вином.

— Клим, — сказал он наконец, не поднимая головы. — А правда, что у Дегтярёва ручной пулемёт греется?

Ворошилов, который в этот момент придвигал к себе тарелку, остановился с тарелкой в руках.

— В смысле — греется?

— В прямом смысле. — Сталин наконец посмотрел на него. — Пружина. Которая под стволом. Правда, что она от долгой стрельбы садится и пулемёт даёт задержки?

За столом стало очень тихо.

Ворошилов поставил тарелку. Лоб у него собрался складками.

— Были такие сигналы, — сказал он осторожно. — Из округов. Жалобы на задержки при длительной стрельбе. Разбирались. Управление вооружений отвечало, что в пределах допустимого, что при правильном уходе…

— В пределах допустимого. — Сталин повторил это ровно, без выражения, и почему-то от этого повторения по комнате прошёл холодок. — Дегтярёв сегодня был?

— Был. Во втором ряду его видел.

— Позови его сюда. — Трубка снова стукнула по столу. — Кто ещё из конструкторов сегодня в театре?

— Так… — Ворошилов растерялся на секунду. — Токарев вроде был.

— Токарев. — Пауза. — И его зови. За стол посадим, вина нальем. Пусть расскажут товарищам, почему у нас пружина под стволом, зачем нам автоматические винтовки…

— Иосиф Виссарионович, а… — Ворошилов помялся. — Зачем это сейчас-то? Праздник ведь.

— Затем, Клим, что праздник кончится, а пружина останется.

Кто-то из сидящих напротив хмыкнул было — и осёкся.

Ворошилов кивнул адъютанту у дверей, тот вышел. Разлили. Молотов поднял было рюмку, начал что-то про семнадцатую годовщину и про доблестных бойцов — но Сталин не притронулся к своей.

— Клим, а что там с пулеметными лентами?

Ворошилов отставил рюмку с трагическим видом человека, который сегодня уже не выпьет.

— А что с ними?

— Металлических как нет, так и не было.

— Работы ведутся, Иосиф Виссарионович. Тут дело такое: лента холщовая нас в целом устраивает, а металлическая… наша промышленность ее пока не может сделать.

— Почему? — поинтересовался Молотов

Нарком развёл руками. — Мне докладывали: то звено гнётся, то лопается на изгибе, то геометрия уходит, и пулемёт клинит. Отдали в наркомат запрос, там сказали — в массовом порядке надёжную ленту не осилим. Потому и живём с холщовой.