Меня усадили в комнатёнку напротив — не то кабинет, не то кладовку с журналами телефонограмм прошлых месяцев, стол у окна, лампа. Дверь я оставил распахнутой настежь, сам напросился на видное место: изучаю открыто, весь как на ладони, любуйтесь. ПР2 легла на стол знакомой тяжестью, я расстегнул ремни укладки, разложил хозяйство — приёмопередатчик, упаковка питания, ключ, антенное имущество на растяжках, — открыл наставление и честно, без всякого притворства, начал изучать. Притворяться и не требовалось: мне этой ночью на ней работать, и каждая минута с наставлением была не легендой, а подготовкой. Я взял у Марлен специальную тетрадь с проштампованными листами, законспектировал туда порядок развёртывания, заземление, настройка передатчика по волномеру, переход с приёма на передачу. Рисовал схему укладки. Даже Зарубин, заглянув с чаем, уважительно посопел над моими каракулями:

— Основательно подходишь. А то бывают — им станцию дай, а наставление пусть другие читают… Ты токи покоя проверь по таблице, там в третьем разделе.

— Проверю, Марлен. Спасибо.

Атмосфера на узле стояла самая расслабленная, домашняя. Охраны — никакой: узел считался охраняемым самим фактом нахождения возле штаба, а там стоял пост на входе. Дежурная смена — двое, Зарубин со Ступиным, и по разговорам я уже понял — оба уйдут в 10 часов. Телефонную связь переключали на ночного дежурного в штабе, вот и все.

Окно моей кладовки выходило на зады здания, в проулок между стеной и дровяным сараем — темень, ни фонаря, ни поста.

Дважды меня оставляли одного совсем: первый раз Ступин ушёл провожать фельдъегеря, а Зарубин побежал в штаб с телефонограммой; второй раз оба вышли курить на крыльцо. Первую паузу я потратил на окно: два шпингалета, верхний и нижний, оба закрашены давней извёсткой намертво. Нижний поддался сразу, верхний я качал, обжимая пальцами, покуда не пошёл, — и оставил оба поднятыми, а створку прикрытой. Снаружи не видно ничего, изнутри — только если дёргать раму. Вторую паузу я употребил на то, чтобы отогнуть в укладке ПР2 ремешок крепления так, чтобы ночью снять станцию со стеллажа одним движением, без возни в темноте. Стеллаж от окна кладовки — четыре шага через коридор… пойдет. Перекинуть провода узловой антенны и можно выходить в эфир.

Добьет ли до Москвы? Дальность на пределе… Ладно. Об этом — ночью. Сейчас — главное.

Я отодвинул наставление, посмотрел в тёмное окно и позвал:

— Тим. Нужна справка по состоянию дел в области стрелкового оружия. Патроны, стандарты, автоматы и пулеметы, перспективы развития. Факты, решения, технологии.

— Справка специальная, уровень: подробный, с технологической частью. Стоимость: двадцать два трудодня. Подтвердите.

Я мысленно охнул. Треть кошелька. С другой стороны — это письмо Сталину, а не шпаргалка на зачёт.

— Подтверждаю. Грабь.

Списано: 22 трудодня. Остаток: 42.

Справка развернулась в углу зрения плотными абзацами, и следующие два часа я просидел над ней и над черновиком, шевеля губами, как первоклассник. Писал не на бумаге — бумага с таким текстом в расположении полка равна расстрелу без волокиты, — а в интерфейсе. Просто сделал черновое письмо, без отправки. Я так и в своей «прошлой жизни» вел заметки. Пишешь письмо в яндекс-почте или джимейле и не отправляешь — система его сохраняет, поиском по слову всегда можно легко найти. Термины я подбирал подолгу: письмо шло от «доброжелателей с Запада», и звучать оно должно было как перевод с чужого — суховато, без нашего казённого «в целях обеспечения» и проч. Но похоже, все-равно свалился.

Начал с ответа на вопрос о способе доставки письма, потом упомянул отца. И тут же подумал, что могу вполне помочь ему, пока еще идут допросы и он не осужден.

— Тим, способы ограничить репрессии 36–37-го годов.

— Справка специальная, уровень: подробный, с социологической частью. Стоимость: двадцать семь трудодней. Подтвердите.

Охренеть, не встать! Такими темпами я стану банкротом уже сегодня…

— Плачу.

Списано: 27 трудодня. Остаток: 15.

Снова передо мной развернулось большое полотнище текста. Давай, Леха-Иван-Николай, вникай… Вник.

К десяти вечера текст сложился.

'Товарищу Сталину.

На Ваш вопрос в Вечерней газете отвечаем предельно откровенно — в здании Совнаркома (бывшем Сенате) есть тайные подземные ходы, которые ведут к ключевым помещениям. Письмо было доставлено с их помощью. Начало хода — в Тайницкой башне. Данные подземные коммуникации были найдены рабочей группой коммунальщиков под руководством секретаря для поручений коменданта Московского Кремля тов. Синелобова. Обращаем Ваше внимание на то, что тов. Синелобов в настоящий момент арестован органами НКВД по т. н. делу «Клубок». Не отрицая наличие заговора против Вас в высших эшелонах партии, НКВД и армии, тем не менее хотим обратить ваше внимание на избыточный характер принимаемых мер.

Наши возражения не против самой борьбы (она необходима), а против её нынешнего способа, и они не нравственного, а хозяйственного свойства.

Первое. Признание, добытое силой, не есть достоверные сведения. Человек под непрерывным допросом через десять-пятнадцать суток подпишет любой текст, какой ему дадут, и назовёт любые имена, какие от него ждут. Самоооговоры — огромная проблема органов дознания НКВД. Предлагаем установить строгое правило: обвинение, строящееся исключительно на признании обвиняемого и на показаниях других обвиняемых, к рассмотрению не принимается. Требуется хотя бы одно-два вещественных доказательства (документы, чертежы, накладные, испорченные детали, денежный след и так далее). Требовать в делах НКВД наличие профессиональных экспертиз. Меры эти не смягчают наказания виновным: они отсекают дела, изготовленные на пустом месте (методом «вала»).

Второе. Узкое место советской промышленности не станки и не сырьё, а люди, умеющие с ними обращаться. Изъятие таких людей из производственного процесса только по подозрению в саботаже, заговоре, в преддверии общеевропейской войны, есть добровольная уступка противнику, существенный провал в вопросах обороноспособности страны. Предлагаем ввести порядок, при котором ценный работник — конструктор, металлург, транспортник, шифровальщик, командир с редкой подготовкой — не арестовывается без письменного заключения его наркомата, а руководитель, дающий заключение, отвечает за него своим местом. Осужденные ценные работники переводятся в специальные тюрьмы, где они могут работать по специальности. Осужденные военные командиры — служат в специальных штрафных батальонах. Последние могут искупить вину кровью во время военных действий, получив ранение на передовой или совершив подвиг, подтвержденный государственной наградой.

Обращаем Ваше внимание на то, что обвинение во вредительстве, касающееся производства, испытаний требуется рассматривать с обязательным участием специалиста той же отрасли, не подчинённого ведомству, ведущему дело, и с занесением его мнения в дело. Без этого всякая техническая неудача — а их в новом деле всегда больше, чем удач, — становится удобным объяснением через умысел, и объяснение это будет применяться тем чаще, чем сложнее осваиваемая техника. Заметим особо: там, где неудача карается как измена, работники перестают браться за новое.

Третье. По исполнению приговоров. Внесудебные решения ограничить только лишением свободы. Труд неквалифицированных осуждённых обратить на работы, потребные обороне — строительство рокадных дорог вдоль западной границы, подъездных путей, полевых аэродромов, защищенные склады и хранилища, лесозаготовка и торфоразработки для приграничных гарнизонов. Работы эти в потребном объёме никем ныне не ведутся, а без них армия в первые же недели войны окажется привязана к немногим существующим коммуникациям.

Важный момент, на которое хотим обратить Ваше внимание. Об ответственности доносящего. Установить, что заведомо ложный донос влечёт наказание, равное тому, которое грозило оболганному. Ныне донос ничего не стоит подающему, а потому им сводят личные счёты и освобождают себе должности, квартиры и так далее. Пока эта цена не установлена, всякая проверка будет тонуть в потоке ложных сигналов.