– Угу, – промычал сын.

«Вообще на него не похоже: “норм” или хотя бы “да” – вот его обычный ответ», – подумала мама.

– Никита, открой, пожалуйста.

Тон мамы был твердым, Никите ничего не оставалось, как повиноваться. Сначала он подумал, что может отказаться, как иногда делает, но тогда бы пришлось говорить развернуто, а у него распух язык, и он шепелявил.

– Никита, ты так резко прошмыгнул в комнату и отвечаешь односложно. Я начала переживать, все ли у тебя в порядке?

Никита кивнул, не надеясь, что это поможет. Но вдруг… Хотя мама обычно была очень проницательна.

– Так, выкладывай, чего там притаился? Язык от страха проглотил?

Никита начал смеяться: это была их общая шутка. Он открыл рот и высунул язык. Мама увидела красные раны, всплеснула руками и спросила с нотками отчаяния в голосе:

– Ты облизал железку на морозе?

Никита стоял и молчал. А потом кивнул.

– Ты облизал железку? Серьезно? – Тут мама из расстроенной вдруг превратилась в веселую и рассмеялась: – Господи, серьезно? Ты облизал железку на морозе?

Никита попытался засмеяться вместе с мамой, но язык противно заныл, стоило коснуться нёба, поэтому вместо «да» получилось какое-то «га».

Мама смеялась еще больше.

– Ну ты и глупота, как так-то? Никогда бы не подумала, что ты, хоккеист, который со льдом и холодом дело имеет, и вдруг не знаешь, что столбы зимой нельзя облизывать? – Продолжая смеяться, мама потянулась обнять сына.

– Гу ма, – снова исковеркал звуки Никита, с охотой обнимая маму в ответ.

Мама обняла Никиту и подумала: «Вот и верь, что сын вырос, стал умнее, а он железяки на морозе облизывает».

А Никита подумал: «Блин, мне же в команде рассказывали, что этого делать нельзя. Я забыл. И чего я так повелся на Елисея?»

В маминых объятиях Никите не хотелось злиться, хотя где-то внутри обида и раздражение на Елисея все еще копошились.

«Неужели он не понимал, на что меня толкает? Сомневаюсь… но подумаю об этом завтра», – решил Никита и обнял маму покрепче.

Утром Никита встал и пошел умываться, напрочь забыв о том, что язык вчера пострадал, причем довольно сильно. Никита дошлепал до ванной с закрытыми глазами, нащупал щетку, намазал ее мятной пастой и сунул щетку в рот. Мгновение спустя язык охватило дикое жжение и стало жутко щипать.

– А-а-а-а-а!

В ванную вбежала мама:

– Что такое?

Следом за ней вошел улыбающийся папа.

– С боевым крещением! – иронизировал он. – Причем дважды: сначала языком приклеился, потом еще и пастой мятной добил.

Папа крутил в руках тюбик с пастой и улыбался до ушей. В его словах не чувствовалось издевки, он говорил по-доброму, но Никита все равно решил демонстративно обидеться.

– Гу па…

– Гу чего? – передразнил папа и хохотнул.

Никита надулся и отвернулся, продолжая полоскать рот и вымывать мятный привкус с языка.

– Ладно, ладно, сын! Я же не со зла, я тоже в свое время турник зимой облизывал, потом неделю помидоры есть не мог.

– Пгавга? – Никита уставился на отца в зеркало вытаращенными глазами. – Гасскажи!

– Да рассказывать особенно нечего. Вышел погулять с ребятами зимой, холод собачий, все трещит от мороза – тогда зимы были всегда холодные, с кучей снега. И вот подходим мы к старшим парням, они мне и говорят: «Лизни». Ну я и лизнул сразу. Почувствовал, что язык схватило, – дернул обратно. Кровища. А что делать? Родителям тогда не рассказал: они бы отругали, наверное. А может, и нет. Но боялся, видно, что отругают. Пришел домой, а мама салат с помидорами сделала, солены-ы-ы-ы-ый. Я-то не знал, что щипать будет, – ложку в рот, и чуть слезы из глаз не брызнули. А надо лицо держать, рассказывать-то нельзя про окровавленный язык. Так и давился, доедал этот салат, чтоб его!

Папа рассказывал очень живо, изображая все, что с ним происходило за столом: как он пучил глаза, пытаясь держать лицо; как жевал и вытирал слезу, чтобы никто не заметил; и как потом отказывался от салатов, боясь снова неприятных ощущений.

– Я вообще не понял, как такое произошло. Только потом вырос и на физике догадался, что язык прилипает зимой к холодному металлу, потому что он теплый, а металл – холодный. Тепло начинает перетекать от горячего тела к холодному. Соответственно, язык тепло теряет, а металл – приобретает. Долго так стоять нельзя, ведь поверхность столба большая, и, чтобы зимой прогреться полностью, ему нужно много тепла. А значит, холодный столб не перестанет тепло забирать еще очень долго. Для языка, как ты понимаешь, новости плохие. Он будет остывать и остывать, пока не замерзнет окончательно. Ждать не стоит! Лед, образовавшийся между поверхностью металла и еще теплой частью языка, создает хороший контакт – это превосходный клей. И если не отогреть место склейки теплой (но не горячей!) водой, то единственный способ освободить язык – это отодрать, пожертвовав той самой прилипшей поверхностью.

Слушать было интересно, хотя и обидно, что Елисей вот так Никиту подставил. Даже захотелось как-то отомстить.

– Никита, а как вообще такое в голову пришло?

Никита помялся, но решил рассказать все как есть, благо язык немного отпустило. В целом Никита любил родителей и доверял им. Он знал, что его никогда не будут ругать, он реально чувствовал, что даже повышенные тона или отчитывания – от любви и заботы, кроме того, часто заслуженно.

– Ну и ну, значит, Елисей тебя подставил. Хотя он такой… Хулиган все-таки.

– Да я вообще не понял, что случилось, подумать не успел. – Но и защитить Елисея хотелось. – Не такой уж он и хулиган.

– Это-то и пугает, что ты при всем при этом его защищаешь! – вставила мама, не удержавшись. – И вообще, где твоя голова была?

– Ну ма. Спроси еще, предложат с крыши прыгать…

– А что? А если предложат? – Мама не могла сдержать улыбки, потому сделала серьезное лицо и спросила с преувеличенно озабоченной интонацией: – А ты прыгнешь?

Они вместе посмеялись. Каждый понимал шутку по-своему, но маме и правда было тревожно. Сын скоро совсем подросток. Как страшно: будет делать глупости, даже не подумав. Да и рассказывает теперь не сразу обо всем. Вырос. Вырос ребенок!

– Никит, ты же мог сказать «нет».

– Ну мог, наверное…

– А что помешало?

– Да не знаю, не переживай, я скажу, когда надо. Я не понял просто, все так быстро случилось: в школу надо было, ребята торопили, а потом оказалось, что они с кем-то спорили, и кто-то крикнул: «Проиграли». И тут я не выдержал…

– Значит, взяли на слабо… – вынесла вердикт мама.

– Нет!

– Это и есть “слабо”, по сути. Они говорят, что ты проиграл, а тебя вынуждают доказывать обратное. Все велись когда-то на слабо, ничего страшного в этом нет, – сказал папа Никиты. – Я тоже не раз пытался доказать кому-то, что я не тварь дрожащая, а право имею. Когда вырос – понял: никому это не нужно было. Но в каждом возрасте свои испытания и выводы.

– Может, ты сыну расскажешь, что нужно было сделать? – Мама Никиты все-таки продолжала беспокоиться.

– Думаешь, он не знает? Никита, что нужно было сделать?

– Эм-м… дай-ка подумать… Наверное… – Никита приложил руку к подбородку и поглаживал его, смотря в потолок. – Наверное, отказаться? – вопросительно протянул он, нарочито кривляясь.

– Ну вот, смотри: может, когда хочет, – обратился папа к маме, довольно улыбаясь.

– Я серьезно, а вы оба шутите, – обиделась мама.

Никита и сам понимал: ему почему-то сложно отказывать друзьям. Раньше он не испытывал с этим проблем, но что-то менялось: он ощущал себя уже не так уверенно. Вот только почему – не очень понимал. Он старался ни с кем не портить отношения, стремился быть нейтральным и дружелюбным, а сказать «нет» – значит пойти против всех. Так ему казалось. И конечно, он знал, что «нет» – это не конец света, люди спокойно выдерживают его отказы, у него был позитивный опыт, и все же было почему-то страшно сказать это простое слово из трех букв.