Они предоставили нам обычный металлический стол в клетке — что было неплохим реквизитом.

Когда я вошел внутрь, она была у меня на руках.

Свет наверху был ярким, а все остальное освещение было выключено, из-за чего было трудно разглядеть зрителей.

Это помогло бы, если бы она случайно открыла глаза. Я не хотел, чтобы она запаниковала.

Это также означало, что я не мог видеть там свою стаю. Доминик обещал, что они будут присутствовать. Я уловил слабейший след железного дерева и тлеющих углей, в нем было что-то более обугленное, чем обычно. А затем — оружейный металл и соленый воздух. Я почувствовал, как тревога Кресцент тоже немного улеглась, что означало, что она также уловила запахи нашей стаи.

Это не было похоже на мое обычное выступление, и зрителей было намного больше. Когда я трахал омегу какой-нибудь стаи, шоу обычно было открыто для этой стаи и тех, с кем они хотели поторговаться за место. Но это было шоу Доминика, а не мое, что означало, что здесь было гораздо больше глаз, к которым я не привык.

Еще одним отличием был темп. Обычно я был жестоким, прижимая Джастина к столу или к полу, когда я жестко брал его, и он был не против этого. Но Кресцент была слишком хрупкой.

Она была не так напугана, как я ожидал, и, поскольку она совершенно не умела закрываться от связи, я был в этом уверен.

Я начал с того, что вовлек ее в поцелуй, мои пальцы нащупали край ее футболки. Ее губы были мягкими на моих, и каждое прикосновение было настолько сногсшибательным, что было легко забыть о том, что у нас есть зрители.

Я сбросил ее топ на пол, игнорируя звуки толпы, когда вид Кресцент в черном кружевном бюстгальтере предстал перед всем залом.

Ее голова была наклонена ко мне, словно она точно знала, где я. Я наклонился, снова целуя ее и притягивая к себе за бедра. Ее ноги обвили меня, пальцы запутались в моих волосах, когда я поцеловал ее еще раз.

В моей груди зародился тихий стон от инициированного ею контакта, и на мгновение я потерялся вместе с ней. Я выпрямился, поднимая ее, позволяя ей цепляться за меня, пока разворачивался, чтобы вместо этого прислониться спиной к столу, и медленно разорвал поцелуй, опуская ее и позволяя ей нащупать опору под ногами.

Я прикусил ее за мочку уха.

— Глубокий вдох, детка, ты отлично справляешься. — Мои руки легли на ее задницу, и я сжал ее, прежде чем переместиться к поясу ее штанов. Она кивнула, словно знала, что я собираюсь сделать.

Я медленно опустился, целуя бледную кожу ее тела — ее грудь, живот, — осторожно скользя руками вниз по ее ногам, стягивая вместе с ними ее штаны. Она была обнажена больше, чем когда-либо — перед людьми, которых не знала, — но казалось, будто здесь только мы.

Это она создавала такое ощущение.

С каждым прикосновением ее реакция через связь ощущалась как удар молнии, полный потребности, ее нервозность таяла, словно мы были одни во вселенной.

Я стоял на коленях перед богиней.

— Трахни уже эту маленькую шлюху! — кыкрик от зрителей, о которых я почти забыл, разрушил магию. Кулак Кресцент сжался на моем плече, когда она услышала это, и ее желание ко мне разбилось на миллион осколков.

Я зарычал, ярость вспыхнула, когда я поднялся на ноги. Я наклонился ближе, мой голос превратился в шепот только для нее.

— Хочешь, чтобы этот альфа смотрел, как я предъявляю на тебя права?

Она наклонила голову ко мне, когда я отстранился. Все еще крепко зажмурившись, она покачала головой.

— Твое желание — для меня закон, — выдохнул я, разрывая наш поцелуй. Она нахмурилась, наклонив голову, хотя все еще не решалась открыть глаза.

Я развернул нас обоих, поднял ее и усадил на стол, а затем отступил на шаг.

Я приблизился к толпе, ухватившись за прутья клетки и прижавшись к ним лбом, вглядываясь в то, что было по большей части темнотой.

— Я не прикоснусь к ней, пока этот ублюдок не выйдет.

Раздалась пара недовольных стонов, но затем я услышал шорох.

— Возьми своих исполнителей под контроль, Доминик, — сказал кто-то.

Послышалось несколько смешков, а затем Доминик подошел к клетке. Он крутанул лезвие в кулаке, прижав его острие к моему подбородку сквозь прутья. Между его губами вился дым, а на лице играла кривая ухмылка.

— Отказываешься выступать, Син?

— Похоже на то, — я наклонил голову, позволяя краю лезвия слегка разрезать кожу на моей челюсти. Боль послала заряд адреналина по моим венам — всплеск той ярости, которую я чувствовал с того момента, как услышал этот голос. — Она хочет, чтобы он ушел, и она получает то, что хочет.

Это был риск, но он того стоил, и я знал, что это самое уникальное шоу, которое они когда-либо проводили. Я никак не мог не воспользоваться этим.

Редгрейв долго рассматривал меня, его взгляд скользнул по ножу, а затем по убежденности в моих глазах.

— Моя омега. Мое шоу. Мой гребаный темп.

Доминик усмехнулся, развернулся и махнул кому-то в толпе. Я прислонился лбом к прутьям, ожидая, пока разъяренного придурка не выволокут вон.

Я оглянулся назад. Кресцент вцепилась в край стола, крепко зажмурив глаза.

— Кто-нибудь еще хочет рассказать мне, как трахать мою омегу?

Раздалось несколько смешков, но никто ничего не сказал.

Я отпустил прутья и вернулся к ней.

Наконец, красивый золотистый глаз блеснул сквозь приоткрытые ресницы, когда она посмотрела на меня снизу вверх. Этот цвет был прекрасным и таким ярким в этом темном, проклятом месте.

Я мечтал о них, как о маленьких фонариках во тьме, каждую ночь с тех пор, как мы ее нашли.

— Ты моя, маленький светлячок, — сказал я ей; идеальное имя наконец слетело с моего языка. — И это принадлежит нам, а не им.

Я отодвинул ее дальше по столу, прежде чем запрыгнуть следом за ней. Затем я уложил ее на спину, обхватив ладонью заднюю часть ее шеи, пока белоснежные волосы рассыпались вокруг нее, почти светясь в белых лучах ламп. Ее грудь тяжело вздымалась, когда я прижал ее к столу, заключая в ловушку.

— Все, что тебе нужно делать, это лежать вот так и позволить мне позаботиться о тебе, — прошептал я. Она кивнула, и я снова почувствовал, как волна облегчения прорывается сквозь ее нервозность через связь.

Я потянулся вниз к кружеву, просунув палец под него и накрывая ее жар. Я услышал, как у нее перехватило дыхание, голова немного дернулась, словно она не была уверена, чего ожидать.

— Ты вся мокрая, — ее бледные щеки залились пунцовым румянцем. Мне нравился контраст ее необычайно светлой кожи и алого румянца, пятнами проступающего на ее коже и выдающего ее волнение. Она не была похожа ни на кого из тех, кого я когда-либо видел, с волосами цвета лунного света, под стать даже ее ресницам и бровям. Но мы были странной стаей: одичавшие альфы, омега с малиновыми глазами, провидец… она идеально подходила нам.

Мне.

Она издала тихий вздох, когда я погрузил в нее палец.

— Син, — выдохнула она, запуская пальцы в мои волосы.

— Да, светлячок? — спросил я.

При этом имени я почувствовал от нее легкую вспышку тепла в связи.

— Еще, — прошептала она.

Я ухмыльнулся, ускоряясь, скользя в нее вторым пальцем и прорабатывая ее до самой глубины.

— Видишь, детка, ты точно знаешь, что делать.

Теперь, когда мы были здесь, я уже не был так взбешен. Не так, как чувствовал себя, когда Доминик затащил нас сюда.

Ее пальцы сплетались с моими волосами, впиваясь в них, пока я вводил пальцы в ее киску, и это не было ложью.

Это было нашим.

Она была моей омегой, и я чувствовал себя так, словно предъявлял эти права перед всей «Анархией» так, что они никогда этого не забудут.

Желание было настолько сильным, что казалось, будто оно поглощает меня, но такое иногда случалось. Я горел инстинктами, которые на практике никогда не мог понять. Я родился омегой, без возможности следовать своей природе вне выступлений в клетках. Казалось, я навсегда останусь в уязвимом положении, без возможности защитить себя — или ее, — если хоть одна из многочисленных паутин контроля порвется.