— Прекрасный выбор, — сказал я. — Слышал, там отменно готовят.
Трояновский быстро взглянул на меня — не слишком ли много я слышал, — но лицо у меня было честное, как у младенца.
* * *
«Арагви» встретил нас полумраком, ковровой тишиной и запахом, от которого у изголодавшихся американцев подкосились ноги: жареное мясо, кинза, чеснок, что-то печёное, острое, дымное. Со стен на нас смотрели витязи в тигровых шкурах, писанные ярко, по-восточному щедро. Нас усадили в отдельном зале за длинный стол, и понеслось.
Для половины моих америкашек это был первый в жизни контакт с кавказской кухней, и наблюдать за ними было чистое наслаждение. Официанты вносили блюда бесконечной чередой — и с каждым за столом случалась маленькая паника пополам с восторгом.
— Это что? — Долговязый из «Балтимор Сан» с опаской тыкал вилкой в лобио. — Это фасоль? В такой… штуке?
— А это? — Толстяк из «Кроникл» уже уминал хачапури, и по подбородку у него тёк расплавленный сыр. — Господи, что это за пирог, я хочу такой каждый день до конца жизни.
Тэлбот и другие «зубры», что уже бывали в Союзе смотрели на все это снисходительно, объясняли, как правильно кушать хачапури, какой соус для чего.
Внесли свиной шашлык — на шампурах, дымящийся, с корочкой, — и за столом на секунду стало тихо, как в церкви. Потом долговязый осторожно снял первый кусок, подул, отправил в рот, зажмурился — и издал звук, который в приличном обществе издавать не принято.
— Это, — сказал он с набитым ртом, торжественно, — лучшее, что случилось со мной в этой стране.
Пошло грузинское вино, тёмное, тягучее, официант рассказывал через Трояновского где производят Хванчкару и Киндзмараули, кто-то уже пытался неумело провозгласить здоровье советско-американской дружбы, толстяк требовал ещё хачапури, а Мартин, пристроив «Лейку» на колено, украдкой щёлкал эту сцену — американская пресса, впервые дорвавшаяся до шашлыка. Хороший будет кадр. «Разрядка начинается с желудка»!
Глава 6
Шашлык доели, вино почти выпито, толстяк из «Кроникл» уже записывал у официанта рецепт хачапури, коверкая слова так, что грузин морщился, как от зубной боли. Самое время было исчезать.
Я наклонился к Мартину.
— Уходим. Через пять минут.
— Куда⁈ — Манхофф поперхнулся тархуном. — Кит, я узнавал у Веры, после обеда по плану автозавод имени Лихачева, цеха, передовики производства…
— Мартин. — Я посмотрел на него с укором. — Ты в этой стране два года. Сколько у тебя рабочих в архиве? Тысяча? Две?
— Ну… много.
— Вот. Завод Лихачева нам не нужен. У нас сегодня по плану пикник. Девушки, река, интервью с будущим советской журналистики. Расставь приоритеты, друг мой.
Он тихо застонал, но по глазам я видел — всё, мой. Оставалось разобраться с Верой.
С ней разбираться не пришлось — её опять взял в оборот Ступин. Отвёл к дверям зала и что-то выговаривал, наклонившись, тыча пальцем в какую-то бумагу; до меня долетало «согласовано», «не положено», «вот тут меняются планы, доведи до делегации». Вера стояла, вытянувшись, и кивала с неподвижным лицом робота. Идеально. Лучшего окна мне не выдумать.
Я вырвал листок из блокнота и написал по-английски: «Вера! Срочное редакционное дело. Вернусь в отель к вечеру, не теряйте. Всё в порядке. К. М.» Подумал и добавил PS: «Вы отлично работаете, Ступин — идиот!». Сложил вчетверо, сунул соседу — долговязому из «Балтимор Сан», разомлевшему от вина и мяса:
— Передай нашей красавице, когда её отпустит вон тот уродливый мужчина. Не раньше. Понял?
— А ты куда? — заинтересовался долговязый.
— Интервью, эксклюзив.
Я представил себе 5-й размер «валькирии». Точно эсклюзив!
— Везёт, — вздохнул он и спрятал записку.
— Уходим по одному, — шепнул я Мартину. — Ты первый, как в туалет. На улице — направо, стой у витрины. Я через три минуты.
— Кит, — просипел он тоскливо, — это нам даром не пройдёт. Всё будет ужасно, вот увидишь.
— Всё будет прекрасно. Иди.
Он пошёл, оглядываясь, как нашкодивший кот. Через три минуты вышел и я — кивнул швейцару, будто на минутку подышать, — и мы зашагали вниз по улице Горького, к Кремлю. Апрельское солнце, витрины, редкие прохожие, пара длинных очередей из магазинов. От «Арагви» до «Националя» ходу минут десять, всё под горку. За нами, метрах в тридцати, не спеша двинулись двое в одинаковых серых пальто. Даже не прятались. Шли, как идёт за хозяином скучающая собака, — по обязанности.
— Видишь? — Мартин страдальчески кивнул назад. — Наружка. Уже доложили небось.
— И пусть докладывают. Мы ничего не нарушаем — два журналиста гуляют по прекрасной весенней Москве.
У «Националя» швейцар — золотые галуны, борода лопатой — шагнул было наперерез Мартину, но я бросил на ходу:
— Это со мной.
И бородач взял под козырёк так, что чуть фуражку не уронил. Слух о жильце президентских апартаментов, надо полагать, дошёл уже до последней горничной.
Внизу, у бюро обслуживания, я протянул в окошко пять двадцаток. Пора было поменять баксы на рубли. Кассирша — строгая дама с башней из волос — пересчитала их дважды, посмотрела каждую на свет, будто я лично печатал их этой ночью в ванной, попросила мой паспорт и принялась заполнять квитанцию. Писала она с нажимом, под копирку, и я успел изучить прейскурант на стене: четыре рубля за доллар. Курс, установленный не рынком, которого нет, а постановлением Совмина СССР от 28 февраля 1950 года. То есть три года назад.
Зато рубли выдали красивые. Сталинские, сорок седьмого года, размером чуть ли не с салфетку — такими хорошо оклеивать стены или проигрывать в покер, в бумажник они лезли с боем. Сверху пачки лежала сотенная: Ленин в овале, водяные знаки, бумага плотная, хрустящая, вся в вензелях и гильошах, как царская ассигнация. Молодое государство рабочих и крестьян печатало свои деньги со старорежимным купеческим размахом. Я сложил их вдвое, распихал по карманам пиджака и почувствовал себя нэпманом.
— Квитанцию сохраняйте, — сказала кассирша тоном, каким сообщают приговор. — Без неё обратный обмен не производится!
Сохраню, куда я денусь. Без бумажки — ты букашка, старая истина, до сих пор работающая.
Я вернулся к стойке администратора, подмигнул мнущемуся рядом Мартину:
— А подскажите, где кабинет директора?
Портье захлопал глазами, но указал: второй этаж, налево.
— Пойдем — махнул я рукой Манхоффу — Пора раскулачить этот оплот капитализма в социалистическом лагере
— Что ты имеешь в виду?
— Жируют тут сильно. А страна не сказать, чтобы богато живет
— Это правда, я поездил по Союзу, еще не везде воронки от бомб заросли.
Директор при виде меня встал из-за стола так резко, будто его пружиной подбросило. Я представил Мартина, уселся на стул для посетителей.
— Чем могу… товарищ… мистер Миллер? — директор нервничал
— Мне нужна машина, — сказал я дружелюбно. — В аренду. На сутки. А может и больше.
Он моргнул.
— Простите… в аренду?
— Ну, напрокат. Я плачу — вы даёте автомобиль. Обычная практика в Европе и Штатах
— У нас… — он достал платок, промокнул лоб, — у нас нет аренды, мистер Миллер. Такой услуги не существует. За гостиницей закреплены автомобили, но это служебный транспорт, для обслуживания…
— Какие машины? — перебил я его.
— Ну… — Он начал загибать пальцы. — Две «Победы». ЗИМ один, для делегаций. «Москвич» хозяйственный. И ЗИС-110Б, парадный, для особых гостей…
— Стоп, — сказал я. — ЗИС-110Б. Это же который с открытым верхом? Фаэтон?
— Так точно, с откидным… Но, мистер Миллер, я никак не могу…
— Можете. — Я улыбнулся ему самой тёплой из своих улыбок и добавил в голос металла. — Позвоните куда следует и скажите, что ваш «особый» гость просит ЗИС. Права у него есть, правда американские. Уверен, вам разрешат.
Он смотрел на меня секунды три, кося глазом, как лошадь на волка. Поглядел на Мартина, как бы ища поддержки. Тот молчал, разглядывая потолок. Потом сел, придвинул один из телефонов — не городской, я заметил, а тот, что стоял отдельно, без диска, — поднял трубку.
