Annotation

Полгода назад его никто не знал. Теперь его боятся магнаты, ищут его расположения сенаторы, а разведки двух сверхдержав считают его своим козырем. Восток или Запад? Везде Кита Миллера ждёт игра на выживание.

Ловелас. Том 7

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Ловелас. Том 7

Глава 1

Проснулся я оттого, что на меня смотрели.

В какой-то момент сон стал тонким, тревожным, и я открыл глаза, уже зная: в комнате кто-то есть.

Их было двое.

Они стояли у изножья кровати — молча, не шевелясь, в тёмных костюмах, и лунный свет из незашторенного окна ложился им на плечи. Те самые. Коротко стриженные ребята из чёрной легковушки, что смотрели на меня снизу, с пустой площади, когда я крутил каты на балконе. МВДэшная наружка. Я узнал их мгновенно.

Сердце ухнуло и заколотилось где-то в горле.

— Какого чёрта, — я рывком сел и услышал, как сипло звучит собственный голос. — Кто вы такие? Как вы сюда попали?

Дверь была заперта. Я запирал её сам, я точно помнил.

Они переглянулись — коротко, без выражения. Потом тот, что покрупнее, с квадратной челюстью и белёсыми бровями, шагнул вперёд и заговорил на ломаном английском, старательно выговаривая слова:

— Ви просили о встреча. Встреча есть сейчас.

Я уставился на него.

Просил, да. Берию.

— Сейчас? — я скосил глаза на часы у изголовья. Половина второго. — Ночью?

— Да, — невозмутимо кивнул белёсый. — Одевайтесь.

И, чтобы у меня не осталось иллюзий насчёт того, обсуждается это или нет, второй молча взял со спинки стула мои брюки и положил на кровать.

Я оделся быстро, под их спокойными взглядами. Пока натягивал рубашку, лихорадочно соображал.

Вот и всё. Ты сам этого хотел, Кит. Сам сунул ему журнал через весь стол. Тебя услышали. Теперь не жалуйся, игра пошла по-крупному.

И тут же вторая мысль, холоднее первой: а ведь никто не знает. Ни делегация, ни Тэлбот, ни зубры, ни даже люди Даллеса. Никто не видел, как я выхожу. Утром просто обнаружат пустой номер. И всё. Пропал человек, такое бывает даже с американцами. Вас же предупредили, что по Москве бродят страшные северокорейцы. А вы знаете, как они ненавидят янки?

— Готов, — сказал я, застёгивая пиджак.

Вышли мы не через вестибюль.

Меня повели по коридору в другую сторону, к неприметной двери в конце, за которой начиналась служебная лестница — узкая, с крашенными в тёмно-зелёный стенами. Спустились вниз, прошли мимо тёмной кухни, где спал, привалившись к стене, дежурный повар в колпаке, и через грузовую дверь вышли во внутренний двор.

И вот тут я по-настоящему понял, во что вляпался.

Наружного поста не было. Я специально глянул на угол, где все эти дни торчала машина, — пусто. Дежурной по этажу на месте не было. Швейцара в служебном коридоре не было. Систему слежки, которая пасла меня круглые сутки, кто-то на эту ночь просто выключил. Как рубильником.

А выключить её мог только один человек во всей стране.

Во дворе стоял чёрный «ЗИС» — длинный, тяжёлый, с занавесками на задних стёклах. Меня усадили назад, белёсый сел рядом со мной, второй — вперёд. Дверцы хлопнули мягко, солидно. Мотор заурчал.

Ехали молча.

И ехали, как я быстро понял, не по прямой. Мы кружили. Свернули направо, потом обратно, обогнули какой-то квартал, постояли минуту в тёмном переулке без всякой причины, снова тронулись. Классика: сбить ориентацию пассажира и заодно посмотреть, не тянется ли за нами хвост.

Занавески дергались, в водительском окне тоже кое-что было видно. Я узнавал улицы. Вот Моховая, вот Большая Никитская.

Ещё через пару минут минут через десять мы въехали в тихий переулок в центре — старый, узкий, с особняками за оградами. Я узнал и его. Улица Качалова. Та, которую в моё время вернут к прежнему имени, Малой Никитской, и по которой будут гулять туристы, фотографируя красивый жёлтый особняк за глухим забором. И почти никто из них не будет толком знать, что здесь было.

Ворота открылись перед нами сами, без сигнала. Значит, ждали.

И вот тут я оценил масштаб.

Двор был небольшой, но людей в нём хватало. Двое у ворот. Двое на крыльце. Ещё двое стояли в тени, у флигеля, и я скорее почувствовал их, чем разглядел. Все в штатском, все крепкие, все молчаливые. У боковой дорожки топтался охранник с овчаркой — и собака, здоровенная, поджарая, при виде меня рванулась вперёд, натянув поводок в струну, и глухо, коротко зарычала. Тот дёрнул поводок, сказал ей что-то негромко. Овчарка села, но продолжала смотреть на меня жёлтыми глазами, и шерсть на загривке у неё стояла дыбом.

Чужой. Она это чуяла.

На крыльце меня остановили. Молодой человек с непроницаемым лицом вежливо, но твёрдо попросил выложить содержимое карманов. Я выложил: бумажник, авторучку, зажигалку, платок. Снял часы. Всё это аккуратно сложили в лоток.

— Вернём при выходе, — сказал он по-русски, и тут же, спохватившись, повторил по-английски, коряво: — Give back. Later.

Меня быстро и профессионально ощупали. Потом открыли дверь.

Внутри было тепло, особняк дышал старым, дореволюционным уютом: паркет, ковровые дорожки, тёмное дерево панелей, тяжёлые портьеры, картины в золочёных рамах. Пахло табаком, воском от натертых полов. И тишина стояла густая, ватная.

Меня провели через холл в гостиную и оставили одного.

Комната была большая и тоже очень уютная. Тяжёлая мебель, кожаные кресла у камина, в котором потрескивали дрова, отбрасывая живые оранжевые отсветы на стены. Низкий столик, на нём — початая бутылка коньяка, два пузатых бокала, тарелка с фруктами, коробка папирос. Ковёр, гасящий шаги.

Я стоял посреди этого уюта и не мог отделаться от мысли, что стою в логове. Именно про этот дом Берии рассказывали ужасные вещи. Про его подвалы, пленников… Точнее пленниц. Может и врали, Хрущеву нужно было демонизировать Берию после ареста, объяснить однопартийцам почему можно одного из руководителей страны взять, арестовать, объявить английским шпионом и почти тут же расстрелять. Участвовал в репрессиях, подписывал смертные приговоры? Так они все там этим занимались и Хрущев даже побольше Берии, еще в бытность главой Украинской ССР.

Ждать пришлось минут десять. Тоже, я думаю, не случайно — Л. П. небось решил, пусть гость посидит, помаринуется в собственных мыслях, дозреет. Я и дозревал: смотрел в огонь и пытался в сотый раз выстроить в голове разговор, который сейчас начнётся. И понимал, что выстроить его невозможно, потому что я понятия не имею, с чего он начнёт. Или начать самому?

За спиной скрипнула дверь.

Он вошёл по-домашнему — в мягких туфлях, в брюках и белой рубашке с расстёгнутым воротом, без пиджака, отчего казался ещё круглее и как-то по-соседски безобиднее. Пенсне на носу поблёскивало отсветами камина. В руке он держал Ловелас.

Мой журнал. Раскрытый на нужной странице.

Хлопнула дверь, отрезая нас от всего остального мира.

Берия бросил журнал на столик, обложкой вниз, грузно опустился в кресло напротив, взял бутылку и разлил коньяк по обоим бокалам — не спрашивая, будто мы старые знакомые. Один придвинул мне.

Устроившись поудобнее и сложив руки на животе, посмотрел на меня — маленькими, быстрыми, очень внимательными глазами за стёклами пенсне.

Потом поднял свой бокал, посмотрел сквозь него на огонь, покачал, вдохнул запах. Отпил. И только потом, на неплохом английском спросил: — О чём вы хотели поговорить?