— То есть ты им как… — Мартин подбирал слово, — как кусочек необычной жизни?

— О, отлично сказал. — Я даже засмеялся. — Кусочек той яркой свободной жизни, которая где-то и когда-то тут была, да сплыла. Попробовать — и вернуть на полку. Для неё это не измена строю в её понимании, не предательство. Это как яркий сон, приключение, которое осталось за чертой и дома забудется. А раз это «не считается» — совесть молчит. Понимаешь всю красоту схемы?

— А их двое, — вспомнил Мартин. — Ты же двоих позвал.

— И это, друг мой, не жадность. Это стратегия. — Я поднял палец. — Одна подружка — это половина дела. Две — это уже система. Трое еще лучше было бы. Работает эффект стаи. Смотри: если одна, посмелее, начнёт заигрывать, смеяться, флиртовать в открытую — вторая, даже самая скромная, моментально подхватит этот все. Потому что не захочет остаться в стороне унылой серой мышкой, которой уже никто не интересуется. Подруги друг для друга — не тормоз, как ты думаешь. Наоборот, они друг друга разгоняют. «Да брось, расслабься, никто не узнает, живём один раз, загробной жизни нет». Они же тут еще все атеисты.

— Да, это правда, хотя верующие тоже есть. Но немного. Извини, продолжай!

— Плюс подружка рядом — это ещё и щит. Не страшно, не стыдно: мы же вместе, мы просто гуляем, ничего такого.

Мартин смотрел на меня со смесью ужаса и восхищения, как смотрят на человека, который спокойно объясняет, как устроен фокус, которым тебя всю жизнь дурил.

— Кит, — сказал он наконец. — Это… чудовищно расчётливо.

— Это не расчёт, Мартин. Это наблюдательность. — Я пожал плечами. — Я ничего не выдумал и никого не заставляю. Я всего лишь знаю, на какие рычаги давит природа, и не мешаю ей работать. Мужчине в такой ситуации даже подвигов совершать не надо. Не надо завоёвывать, осаждать, слать цветы месяцами. Достаточно быть лёгким, весёлым, уверенным — и вовремя, в нужный момент, сократить дистанцию. Всё. Остальное сделает дефицит времени, отсутствие свидетелей/присутствие подружек и гормональный голод.

— А совесть? — тихо спросил Мартин.

— Совесть, Мартин, — сказал я, тяжело вздыхая — это как мы уже с тобой выяснили, придуманная пожилыми замужними дамами искусственная конструкция, чтобы держать нас, мужчин, в стойле.

— Кстати. — Я повернулся к дипломату. — А ты-то сам женат? Кольца не вижу.

Он машинально глянул на свою руку, будто проверяя.

— Нет. Холост. — Он тяжело вздохнул. — Ищу вот… подругу жизни. Только где ж её тут найдёшь? Ты сам всё видел. За нами следят во все глаза, постоянно катается наружка. К комсомолке не подойди — ей же за это потом голову оторвут, да и мне заодно. А в посольстве… — Он развёл руками. — Американок почти нет. Пара машинисток замужних да супруга атташе, которая меня по возрасту в сыновья годится записать. Вот и вся ярмарка невест. Сижу тут второй год, как монах в часовне. Иногда думаю, вот вернусь в Штаты. А там где искать? На дансинги ходить?

— Никогда, — я поднял палец, — никогда не выбирай себе женщину на танцах. Ни на танцах, ни на приёме, ни в ресторане — нигде, где горит красивый свет и играет музыка. Понял почему?

— Почему?

— Потому что там всё — обман. Причёска уложена, платье подобрано, лицо накрашено, туфли на каблуке. Пушапы эти ихние… Она стоит перед тобой, как товар на витрине, вычищенный и подсвеченный. Ты женишься на витрине, Мартин, а живёшь потом с тем, что за стеклом. А что за стеклом — тебе покажут только через год, когда бежать поздно. Она уже беременная с пузом ходит, уикэнды у ее родителей…

— И где же тогда искать? — растерянно спросил он.

— В бассейне или на пляже. — Я подмигнул — Единственные честные места на земле. Вода, Мартин, не врёт.

Он слушал, приоткрыв рот.

— Смотри, — продолжал я, входя во вкус. — У бассейна каждая сразу себя выдаёт, натура наружу лезет. Умница засядет с книжкой в купальной шапочке и будет читать, не замечая солнца. Спортсменка тут же затеет возню в воде, брызги во все стороны. Самовлюблённая ляжет загорать в самой выгодной позе и весь день не шелохнётся, чтоб загар ровно лёг. Да еще фотографировать ее заставит. Мнительная обмажется кремом с головы до пят и будет прятаться в тень. Всё видно. Весь характер, как на рентгене.

— А главный признак?

— А главный признак вот. — Я наклонился к нему, будто выдавал государственную тайну. — Смотри, что она делает с водой. Если жмётся у бортика и трясётся над причёской — как бы, не дай бог, локон не намок, — беги от неё, Мартин. Беги, не оглядываясь. Потому что она и в жизни будет так: всё беречь, всего бояться, дрожать над фасадом. А если она хохочет и с разбегу — плюх! — солдатиком в воду, не думая ни про волосы, ни про тушь, — вот за такой прыгай следом. Не раздумывая. Это твоя женщина.

Мартин смотрел на меня так, будто я на его глазах вытащил из шляпы не кролика, а смысл жизни.

— Кит, — сказал он тихо. — Это… чёрт, это ведь правда.

— Это чистая правда, выстраданная и проверенная. — Я похлопал его по колену. — И знаешь что? Хватит тебе киснуть в этой промёрзшей Москве среди замужних машинисток. Как отработаешь тут своё — бросай всё и приезжай ко мне. В Лос-Анджелес.

— К тебе?

— Ко мне. У меня дом, Мартин. С бассейном. Настоящим, голубым, тёплым, с трамплином. — Я мечтательно прикрыл глаза, вспоминая Монро. — И вокруг этого бассейна, друг мой, всегда — всегда! — девушки. Хохочущие, загорелые, которые сигают в воду солдатиком и ни секунды не думают о причёске. Модели, актрисы, будущие звёзды — весь Голливуд у меня на заднем дворе. Приедешь — выберешь себе любую по вкусу.

— Приеду, — выдохнул Мартин с такой верой, будто я только что вручил ему билет в рай. — Честное слово, Кит. Вот закончу тут — и приеду!

* * *

Группу тем временем согнали в кучу посреди недоделанного вестибюля, под голыми сводами, и перед нами возник немолодой человек в хорошем костюме и шляпе, с папкой чертежей под мышкой. Держался он спокойно, устало, с достоинством того, кто знает себе цену.

— Лев Владимирович Руднев, — представил его Трояновский. — Главный архитектор МГУ. Автор проекта.

Руднев заговорил — негромко, размеренно, о композиции, о высоте, о том, как шпиль связывает здание с небом, а звезду видно с любой точки Москвы. Трояновский переводил гладко, ни разу не запнувшись. Хороший переводчик, ничего не скажешь, — где надо, подпустит пафоса, где надо, сгладит.

Я слушал вполуха. Смотрел на Руднева и думал: заходил ли он в лагерь заключенных? Тех, кто клал этот его мрамор и таскал эти его блоки… Про то, что стройку, которой он так гордится, курирует лично Берия — тот самый, которому я вчера сунул под нос голых близняшек. Наверняка был и все видел. Просто научился смотреть чуть выше — на шпиль, на звезду, на небо. Туда, где чище.

Американцы слушали ещё хуже меня. Долговязый из «Балтимор Сан» откровенно переминался с ноги на ногу. Кто-то зевнул, кто-то в по второму кругу сверился с часами. Мы таскались по этой стройке уже третий час, наглотались известковой пыли, и высокое искусство сталинского ампира окончательно проиграло простому человеческому желанию сесть и поесть.

— Слушайте, — не выдержал наконец толстяк из «Кроникл», когда Руднев закончил и Трояновский перевёл финальную благодарность. — Всё это грандиозно, но… мы обедать сегодня будем? Я бы и выпил чего-нибудь.

По группе прошёл одобрительный гул. Трояновский с Верой переглянулись, и Олег, сверившись с каким-то своим внутренним расписанием, объявил:

— Разумеется. Обед предусмотрен программой. Вас ждут.

— Где? — спросил я невинно.

— Ресторан «Арагви». Центр, Тверская.

Я едва не расхохотался.

«Арагви». Ну конечно. Самый закрытый ресторан столицы, куда простому смертному не попасть ни за какие деньги — только по звонку сверху. Грузинская кухня, панно по «Витязю в тигровой шкуре» на стенах, отдельные кабинеты, вышколенные официанты. И — любимое место товарища Берии. Грузин кормит грузина. А еще все слушают всех — говорят, что столики там прослушиваются. Либо это тонкий намёк, либо у советского протокола просто нет другого места, куда прилично сунуть иностранную делегацию. В последнее верится с трудом. Есть же Метрополь, Националь… Я ставлю на первое.