Девчонки поразглядывали Мартина, тот показал камеру, экспонометр для измерения уровня света.

— А чего он молчит-то всё? — шепнула казашка, стрельнув в Манхоффа глазами. — Гладкий такой, важный. Неразговорчивый.

— Стесняется, — доверительно сказал я. — Он парень скромный, а вы вон какие красавицы. Оробел человек.

Мартин, уловивший, кажется, только своё имя и слово «фотограф», сообразил, чего от него ждут, вскинул «Лейку». Валькирия тут же приосанилась, забросила косу на грудь, уперла руку в бок — поза сама пришла, будто она всю жизнь работал моделью. Маленькая рядом сжалась было, а потом чуть повернула точёное личико к свету, инстинктивно, правильно. Щёлк. Щёлк. Мартин переступил, поймал угол, снял ещё. Ловко, быстро — профессионал.

— Ой. — Валькирия вдруг посерьёзнела, зыркнула в глубину коридора. — Всё, хорош. Сейчас прораб припрётся — а мы тут прохлаждаемся, лясы точим. Он и так лютует, мы норму не выгоняем. Разгонит к чертям.

Вот тут я и сделал стойку. Как гончая.

Потому что понял: сейчас они уползут вверх по стремянке, придёт прораб, нас погонят к делегации — и всё, поминай как звали. А такую фактуру я упускать не привык. Ни как издатель, ни как мужчина.

— Раз тут не дадут поговорить, — сказал я быстро, — давайте вечером. По-человечески. Мы за вами заедем.

— Куда это заедете? — вскинулась валькирия, но глаза уже меня препарировали, разворачивали.

— На речку. Пикник, интервью, всё чинно-благородно. Про журфак поговорим, про будущее советской журналистики. — Я улыбнулся во весь рот. — Заодно расскажете, каково это — университет строить.

— Ишь ты, какой резвый! — Она уперла обе руки в бока, оглядела меня ещё раз, с головы до ног, и махнула рукой. — А, ладно. Пиши адрес. Общежитие на Стромынке, знаешь? В шесть, у вахты.

— В шесть, — повторил я, впечатывая в память. — Как штык.

И тут по гулкому недостроенному коридору, отражаясь от голых стен, раскатился голос — испуганный, с той особой холодной звонкостью, которую я уже научился узнавать из тысячи.

— Мистер Миллер! Мистер Ми-иллер! — Пауза, шаги. Куда вы пропали?

Вера. Ищет потеряшек.

— Всё, уходим, — шепнул я девчонкам. — В шесть. Не забудьте.

Я сгрёб Мартина за локоть — тот едва успел опустить камеру — и потянул за собой, прочь из крыла, пока нас тут не застали на «горячем».

Глава 5

Вера догнала нас у выхода из крыла, и по её лицу я понял, что отповедь она репетировала все то время, что искала меня и Мартина.

— Мистер Миллер, — начала она на английском, поравнявшись. — Так нельзя. Вы не можете просто… уходить от группы. Есть маршрут. Есть регламент. Я за вас отвечаю!

Прозвучало это не грозно, а скорее просительно — как у учительницы, которая сама не верит, что двоечник её послушает.

— Вера, — сказал я проникновенно, — мы фотографировали колонны. Исторический момент. Монументальная советская архитектура, растущая из строительных лесов. Мартин снимал для потомков!

— Вы снимали не колонны, — она поджала губы. — Я слышала женские голоса и смех.

— Боже! Я слышу нотки ревности в голосе⁈

Вера открыла рот, закрыла, и в глазах у неё мелькнуло то беспомощное выражение человека, который понимает, что спорить с балаболом — всё равно что боксировать с туманом. Она отвернулась и пошла вперёд, к группе, очень прямая. Но краешек рта у неё дрогнул. Я видел. Ещё одна трещинка… Рано или поздно я запихнусь в ее главную трещинку.

Мартин пристроился ко мне сбоку, оглядываясь, не слышит ли кто, присосался как пиявка:

— Кристофер, ну правда. Откуда ты знаешь русский? Я тут второй год, зубрю слова каждый вечер, а говорить почти не могу. Понимаю более-менее, читаю со словарём, а как рот открою — всё. Эти жи-ши, ы, мягкие знаки… «Ыыы». Я это «ы» произнести не могу, у меня челюсть не так устроена. А ты трещишь, как будто тут родился.

— Талант, Мартин, — сказал я скромно. — И хорошие преподаватели.

— Ты учился в университете Калифорнии?

Манхофф покраснел, тихо произнес:

— Нам перед вашим приездом пришли выжимки из личных дел. Правда про русский язык там ничего не было.

— Личных дел где⁇

— Центральное разведывательное управление. Но я тебе не говорил!

Ничего себе… На меня уже есть папочка?

— Разумеется, я могила. Ну тогда ты знаешь, что увы, учебу закончить не получилось. Родители перестали платить.

— Да, так бывает. А зачем ты позвал этих девушек на пикник? У них могут быть проблемы. Да и у нас тоже

Я пожал плечами:

— Соскучился по женской ласке. Ты же знаешь, что я решил тут подзадержаться, поизучать советскую Россию. Поэтому надо обзавестись подружкой. А может и двумя…

— Ты шутишь⁈

— Нет, ты же читал Ловелас. Гимн новой американской мужественности… Нам, Мартин, не надо стесняться или стыдиться нашей полигамности. Это навязанная нам пожилыми замужними женщинами культура.

— Кристофер, эти комсомолки тебе в жизни не дадут! Это же будущие коммунистки… Знаешь, как их тут строят и воспитывают⁈

— Все женщины одинаковые, только тщательно скрывают это — пожал плечами я — Эволюция шлифовала наши половые инстинкты тысячелетиями, они не могут не повестись на такое интересного, обаятельного иностранца, как я!

— Почему?

— Смотри. Есть у меня одна теория, я её называю эффектом попутчика. Знаешь, как бывает в поезде: сядешь в купе с незнакомцем, и через два часа он тебе вываливает такое, чего родная жена не знает. Почему? Да потому что вы выйдете на разных станциях и больше не увидитесь никогда. Он из другого мира. Риск, что это против тебя обернётся, — ноль. А где риска нет, там и тормозов нет.

Мартин слушал, наморщив лоб.

— И при чём тут эти комсомолки?

— При том, что я для них — тот самый попутчик. Человек из другого мира. Понимаешь, дома над каждой женщиной висит купол. Невидимый такой колпак: тут она примерная дочь, тут — комсомолка-активистка, тут за ней приглядывает подружка, соседка, партком, вся эта их коллективная совесть.

— За этими бдит комитет комсомола

— Ага, запомнил. Ну и сам понимаешь, каждый шаг на виду. А теперь представь: появляется чужак. Заезжий, чудной, богатый, весёлый, говорит красиво, а главное — завтра-послезавтра исчезнет за горизонтом и никому в их мирке ничего не расскажет. Купол — раз, и аннулировался. Я для них — зона анонимности на двух ногах.

— Да у них свои парни есть, — возразил Мартин. — Еще побьют нас… дипломатический скандал!

— Во-первых, я изучаю каратэ!

— Что это?

— Японское боевое искусство. Во-вторых, даже если у них и есть парни, они ничего не узнают.

— Почему?

— Они скучные и предсказуемые. А девушки захотят экзотики.

— Точно захотят?

— Точно. Со своим-то парнем всё тянется месяцами. Она может капризничать, набивать цену, играть в недотрогу — времени вагон, вся жизнь впереди. А тут — дефицит. Я тут «проездом», срок мой ограничен, и это подсознательно взводит пружину: если не сейчас — то никогда. Женщина в таком режиме сама выкидывает за борт все эти конфетно-букетные ритуалы. Некогда. Ей эмоции подавай здесь и сейчас, пока чудо не уехало.

— Допустим. — Мартин почесал переносицу. — Но у них же есть идеалы, комсомольская мораль…

— Есть, — согласился я. — И как раз в этом слабое место. Это все не дает гормональных всплесков, эмоций. Девушки живут в бесконечной засушливой пустыне. Этот стройотряд, эти комсомольские собрания… Женщина перестаёт чувствовать себя желанной. Самооценка проседает. И тут появляюсь я — смотрю на неё горящими глазами, будто она восьмое чудо света, отпускаю комплименты, делаю подарки — я кстати, привез американские жвачки, кока-колу в банках…

— Они не отдадутся за жвачку и банку газировки! Тут тебе не Африка!

— Разумеется нет. Они дадут после бутылки Мартини. Шучу-шучу — я увидел, как вспыхнули глаза Манхоффа, поднял руки — Успокойся. Задача необычных подарков удивить. А значит вызвать эмоции, к которым они и так стремятся. И это, Мартин, сильнее любой морали.