Мы с Верой сели сзади.

Город плыл за стеклом и я все не мог насмотреться на Москву. Широкие пустые проспекты, по которым однажды встанут пробки. Дома, которые я знал снесёнными. Люди в очередях, ещё не подозревающие, у скольких очередей им предстоит отстоять. За окном ехала эпоха, а рядом со мной ехала женщина, которая извелась вся.

Вера сидела прямая, как на допросе. Красные пятна на щеках не сходили. Пальцы она сцепила в замок на коленях, будто боялась, что руки заживут своей жизнью.

Я наклонился к ней и накрыл её колено ладонью.

— Расслабься, — сказал я на ухо, тихо, чтобы не слышали впереди. — Всё идёт как надо. Ты отлично справляешься.

Она сняла мою руку со своего колена — спокойно, но твёрдо, как снимают что-то неуместное. Не возмутилась, не отшатнулась. Просто убрала. Грудь у неё под тонким шёлком ходила ходуном, выдавая то, чего не выдавало лицо.

Я убрал руку и стал смотреть в окно. Иногда лучшее, что можно сделать, — это дать человеку побыть в своей броне. Но трещинки уже пошли, мощные такие…

Автобус свернул и полез вверх.

Ленинские горы встретили нас стройкой. Даже не стройкой — грандиозным строительным котлованом размером с небольшой город. Здесь поднимался Университет, главная высотка, шпиль которой уже вспарывал небо, а вокруг, насколько хватало глаз, тянулись леса, краны, штабеля, времянки. Земля была вся перерыта, изранена гусеницами.

Репортёры прилипли к окнам, защёлкали. Красиво же — сталинский ампир в лесах, будущее социализма, растущее из земли.

Я смотрел на другое.

По периметру, там, куда камеры репортёров не тянулись, стояли смотровые вышки. Пустые. А между ними — столбы, и на столбах провисала колючая проволока. Лагеря отсюда убрали. Тех, кто строил эту стройку по-настоящему, увезли перед приездом иностранных гостей. Но вышки снять забыли. Или не успели. Или решили, что иностранцы в дерматиновом автобусе не поймут, на что смотрят.

А я то все понимал.

Никто из репортёров не заметил. Долговязый из «Балтимор Сан» как раз перезаряжал плёнку, Мартин снимал шпиль. А я считал вышки — одна, вторая, третья — пока автобус не встал и нас не начали выгружать. Тут уже было сразу несколько сопровождающих, включая Олега Трояновского и этого противного Ступина. Последний ожег меня ненавидящим взглядом, демонстративно отвернулся. Надо будет на прощание подарить ему номерок Ловеласа.

Нас повели быстро, не давая разбрестись. Прямо к главному зданию.

Оно росло из земли громадой, ещё в лесах, но уже подавляющее — та самая архитектура, которая должна не радовать человека, а объяснять ему, насколько он мал. Всей группе выдали каски, завели внутрь, под своды, где пахло сырой штукатуркой, свежим бетоном и известью. Гулко. Шаги делегации раскатывались эхом по недостроенным галереям.

Шла внутренняя отделка, уже кое-где висели панно, стояли мраморные лестницы.

И в этом эхе, откуда-то сбоку, из недостроенного крыла, я услышал голоса.

Женские.

Я придержал Мартина за локоть.

— Пойдём вон туда, — сказал я тихо, — Там ещё поснимаем.

Я увидел, что Вера отвлеклась — ее в оборот взял Ступин. Вся группа разбрелась, можно смотаться. Мне так надоел этот надзор!

* * *

Крыло, куда мы забрели было недостроенное, гулкое, с голым бетонным полом в потёках извести и запахом сырой штукатурки, от которого щипало в носу. Свет падал сверху, из высоких, ещё не застеклённых оконных проёмов, косыми пыльными столбами. А под самым потолком, на дощатых лесах вдоль стены, работали две девушки в брезентовых робах, — одна, высокая, с белой косынкой, другая, пониже, с пёстрым платком

Ведро извёстки стояло на настиле между ними, они макали, катали валиком по стене, перебрасывались словами, смеялись чему-то своему. Обычная бригада. Я поднял голову, засмотрелся на них.

И зря.

Та, что повыше, потянулась валиком в дальний угол, качнула ведро носком сапога — не нарочно, само вышло, — и оно поехало. Я успел только сообразить, что стою аккурат под ним, а дальше сверху обрушился холодный, тяжёлый, белый водопад.

Известка залепила плечо, рукав, полпиджака. По касательной, но щедро. Хорошо, что на волосы и брюки не попала!

— Ой! — ахнуло сверху в два голоса. — Ой, мамочки!

Мартин отскочил, инстинктивно прикрыв камеру рукой, как ребёнка. А я стоял, оглядывал себя — серый твид, любимый, теперь в белых потёках. Меня «покрестили» известкой. Я засмеялся, стянул пиджак и, не церемонясь, швырнул его в угол, на кучу строительного мусора.

— Кристофер! — прошептал Мартин по-английски. — Это же…

— Да чёрт с ним, — отмахнулся я. — Новый куплю.

Наверху, на лесах, случился переполох. Девушки бросили валики, полезли вниз по стремянке — торопливо, испуганно, — и я услышал, как та, что повыше, шипит другой: «Доигрались, дура, живого человека облили, теперь прораб нас…».

Спустились. И вот тут я обалдел.

Первая — та самая, что качнула ведро, — размотала косынку, и по плечу упала русая коса, толстая, тяжёлая, в руку толщиной. Высокая, почти с меня ростом. Плечи развёрнуты, спина прямая, а под расстёгнутой робой, под линялой майкой — такая стать, что хоть сейчас на постамент. Настоящая валькирия. Девушка с веслом из парка культуры, только живая, тёплая, с извёсткой на щеке. Грудь — из тех, что не спрячешь ни под какой брезент, он на ней трещал по швам. Четверка. А может и даже пятерка. И глаза — голубые, быстрые, дерзкие, совсем не под русую косу, оттого ещё интереснее.

Вторая держалась чуть позади. Маленькая, тонкая, из наших южных республик — казашка, наверное или татарка. Лицо узкое, точёное, скулы, чёрные глаза-миндалины, а кожа — фарфор, гладкая, без единой кровинки. Хрупкая, тихая птичка рядом со своей крупной подругой-красавицей.

Обе кинулись ко мне, потом к пиджаку, засуетились.

— Ой, давайте ототрём, давайте! Пока не засохло! Вода вон есть, в ведре чистая…

— Бросьте, — сказал я по-русски. — Не возитесь, новый куплю.

Валькирия замерла с моим пиджаком в руках, подняла на меня голубые глаза.

— Новый? Прям вот так — новый? — Она оглядела меня с ног до головы, оценивающе, без всякого стеснения. — Слушай, а ты откуда такой богатый-то?

— Из фаллопиевых труб, — сказал я серьёзно.

Маленькая казашка непонимающе моргнула. А валькирия секунду смотрела на меня во все глаза — а потом прыснула, зажала рот ладонью, вымазанной в извёстке, и захохотала в голос, запрокинув голову.

— Ой, не могу… Из труб он… — Она вытерла выступившие слёзы. — Ну ты и затейник! Балаболка!

Ах, какие у неё были губы, когда она смеялась. И зубы — ровные, белые, крепкие. Я мысленно уже разворачивал её на глянце, в свете софитов, эту косу через плечо — и понимал, что только на ней мы сделаем еще дополнительный миллиона тиража. Но нет. За такое тут ее проклянут. Не сейчас, лет так через… Тут я даже затруднился сообразить через сколько. Бабочку с Берией я уже раздавил…

Мартин смотрел на меня так, будто у меня и правда выросла вторая голова.

— Кит, — сказал он опять мне на ухо— Ты… ты откуда так свободно говоришь по-русски? Прямо как они. Я думал, пара слов, а ты…

Я отмахнулся, подошел ближе к «валькирии». Заглянул к ней в вырез. Впечатляет…

— А вы вообще кто? — спросила маленькая, осмелев. Голос у неё оказался тихий, с мягким акцентом. — С экскурсией, что ли? Нам сказали, иностранцы приедут, чтоб мы их не пугались.

— С делегацией, — кивнул я. — Журналисты. Мы вот с товарищем отстали, поснимать зашли. А вы кто?

— А мы студентки! — гордо выпалила валькирия. — С журфака. Третий курс. В стройотряде подрабатываем.

Я заулыбался.

— С журфака? Так вы ж мои коллеги! — Я приложил руку к сердцу. — Я, между прочим, тоже по газетному делу. Издатель.

— Правда, что ли? — Валькирия подбоченилась. — А врёшь небось.

— Зуб даю. — Я огляделся, понизил голос, будто по секрету. — Слушайте, девчонки. А расскажите, как оно у вас тут устроено, а? Стройотряд, нормы, быт — всё как есть. Мы про это в газете напишем — вот, мол, как советские студентки строят университет своими руками. А товарищ мой вас для истории снимет. — Я кивнул на Мартина. — Он фотограф, каких поискать.