— Мартин Манхофф. — Он выскочил из-за стола, обеими руками схватил мою ладонь и затряс. — Простите за бардак, я не ждал… то есть ждал, но не думал, что прямо сейчас. Боже мой. Кристофер Миллер у меня в кабинете. — Он наконец отпустил мою руку и всплеснул своими. — Да у меня же есть все ваши номера Ловеласа! Все, с самого первого! Я выписываю через диппочту, они идут месяцами, слава богу советская таможня не вскрывает наши посылки!
Ну надо же. Болен приставил ко мне не конвойного, а фаната. Счастливый щенок, ей-богу. Виляет хвостом и вот-вот лизнёт в лицо.
— Приятно встретить ценителя, — сказал я, оглядываясь. — А это у вас что? Своя лаборатория?
— Да это так, — он смущённо махнул рукой, но по глазам было видно, что «так» — это его главная любовь. — Хобби. Ну и по службе иногда. Снимаю город, москвичей.
— А москвичек?
Мартин зарделся.
Я подошёл к верёвке. Скользнул взглядом по отпечаткам — и остановился.
Оцепление солдат в длинных шинелях. Венки. Толпа, валящая куда-то плотной рекой. Колонный зал. И — крупно — лица в очереди, замёрзшие, серые, тянущиеся вереницей в одну точку.
Да это же единственная в мире цветная съёмка похорон Сталина!
А сейчас эти кадры сохли на бельевой верёвке в прокуренном кабинете, и человек, который их снял, ещё не знал, что снял историю.
— Это похороны Сталина, — сказал я тихо.
— Так и есть, — кивнул Манхофф, подойдя и встав рядом. Голос у него сделался другим — тише, серьёзнее. — Девятого марта. Я снимал с балкона, он у нас выходит прямо на маршрут. Всё утро на морозе простоял. — Он показал на один отпечаток. — Вот, видите солдат? Они прыгают. Замёрзли, оцепление не снимали больше пяти часов, они прыгают на месте, руками себя молотят, чтоб не околеть. Этого нет ни в одной их официальной хронике. У них там всё торжественно, скорбно, вылизано. А тут — живые люди.
Он это сказал — и сам не понял, какую вещь сказал. А я понял.
— Мартин, — я повернулся к нему. — Эти снимки — сколько их у вас?
— Плёнки? Шесть катушек. И киноплёнка есть, шестнадцать миллиметров, минут на десять. — Он заморгал. — А что?
Мысль щёлкнула в голове мгновенно, как всегда, когда пахло денежным делом.
Сенсация. Мировая, чистая, стопроцентная сенсация — цветные похороны Сталина, снятые тайком американцем с балкона посольства. Такое рвут из рук. Первые полосы, перепечатки, синдикация по всему миру.
Тут можно отлично отработать! Своим газетами из Херста эксклюзив первым, день-два они пихают в каждый номер, снимают сливки, рекордные тиражи. А уже потом, отработав приоритет, тот же материал уходит по подписке остальным изданиям — американским и мировым!
— Мартин, — сказал я, всё ещё глядя на верёвку. — А продать вы мне их можете? И фото и кинопленки.
— Продать? — Он растерялся. — Да я… да берите так! Ради бога! Мне-то они куда — в стол? Я их даже проявить толком негде, в ванной вожусь. Забирайте, если для дела, я только рад буду!
— Так не пойдёт. — Я достал из внутреннего кармана чековую книжку, отвинтил колпачок «Паркера». — За такое платят и много. Всегда. Работа есть работа.
— Мистер Миллер, ну что вы, право…
— Кит, — поправил я, уже вписывая сумму. — Для тебя Мартин, теперь просто Кит.
Я вырвал листок, протянул ему. Пятьсот долларов. Он взял, посмотрел на цифру, потом на меня, потом снова на цифру — и стал красный, как его фотографический фонарь.
— Это… это же жалованье за два месяца! — еле выговорил он.
— Это меньше, чем они стоят, — сказал я. — Могу я воспользоваться посольской диппочтой? Мне надо будет отправить эти пленки в Нью-Йорк.
Еще и на телевидение пустим. На HTV! Это тоже будет сенсация, рейтинги взлетят ракетой, утрем нос CBS и ABC.
— Да, я все устрою. Ты хочешь пустить снимки в Ловелас?
— Что ты, Мартин! — засмеялся я — Похороны Сталина рядом с голыми блондинками? Да нас тут на Лубянке прикопают за такое. Нет, это пойдет в солидные издания, с соответствующим оформлением. Эх, мне бы еще телеграмму отправить…
— У нас тут есть специальная комната связи, мощная радиостанция. Я тоже договорюсь.
— Отлично!
Напишу телеграмму Эстер. Пусть отрабатывают по всему холдингу.
Мартин вдруг спохватился, вспомнив, зачем тут.
— Мне посол звонил, я теперь твой, так сказать, человек для связи. — Манхофф написал мне на бумажке свой номер — Звони в любое время, если меня нет, переключат на дежурного. Только имей в виду, что товарищи с Лубянки слушают все телефонные разговоры, не говори ничего секретного, хорошо? А то у меня могут быть потом проблемы.
Он тараторил, расписывая, как правильно себя надо вести с точки зрения безопасности, и я смотрел на него — восторженного, лохматого — и думал: господи, ну зачем городить весь этот огород с дежурными у телефона?
— Мартин, — перебил я. — А давай проще.
— Как проще?
— Ты приставлен ко мне, верно? Официально, от посольства.
— Ну… да.
— Значит, тебе положено меня сопровождать. — Я улыбнулся. — Так поехали со мной.
Он захлопал глазами.
— Что, прости?
— Сегодня наша делегация едет в университет на Ленинских горах, новое здание, шпиль до неба. Показательная экскурсия. — Я кивнул на «Лейку» на столе. — Бери камеру и погнали. Там есть на что навести объектив, поверь.
Глава 4
Cегодня Вера оделась иначе.
Обычно она приходила застёгнутой до горла — строгий жакет, юбка ниже колена, всё выглажено так, будто она собиралась не сопровождать делегацию, а сдавать её под опись. Но сегодня на ней была блузка из тонкого шёлка, кремовая, с вырезом чуть глубже уставного, и юбка, которая сидела заметно ближе к фигуре. Неужели это уровень коленок, а не ниже⁇
Волосы она убрала не в привычный тугой узел, а распустила по шее. Кто-то наверху решил, что американскую делегацию должен встретить не инструктор в мундире, а живая женщина? И этот кто-то, судя по всему, не спросил у Веры, удобно ли ей будет в этой непривычной роли.
А ей было неудобно. Она то и дело поправляла ворот, одёргивала подол, будто ткань могла в любую секунду её выдать. Женщина, которую переодели в чужой костюм и вытолкнули на сцену без репетиции.
— Кто это? — Мыскина внимательно посмотрела на Мартина, запоминая его черты лица. — Он не значится в списке. У нас десять человек, всё согласовано. Его никто не утверждал.
Мартин в этот момент как раз опустился на одно колено перед клумбой у входа, ловя в объектив то ли цветы, то ли ноги проходящей мимо студентки, — не поручусь.
— Вера. — Я тронул её за локоть и отвёл на пару шагов в сторону, от чужих ушей. И сказал негромко, по-русски: — Так надо. Он теперь будет с нами.
Она замерла.
Есть особый сорт тишины, когда человек прокручивает в голове последние две минуты и понимает, что говорил при тебе то, чего говорить не собирался. Вера смотрела на меня так, будто у меня вторая голова выросла.
— Вы… — она сглотнула. — Вы говорите по-русски?
— Говорю.
— Но… в документах… — Она осеклась.
— В документах много чего нет. — Я улыбнулся. — Начальство скоро тебе всё доведёт. На ты нормально?
— Какое начальство?
— То самое. Самое главное. С Лубянки.
Краска поднялась по её шее и залила щёки — быстро, как чернила по промокашке. Она отвела глаза, и я понял, что попал точно.
— Да я всё знаю, — сказал я мягче. — Стыдиться нечего. Работа как работа.
Она не ответила. Только поправила ворот блузки — снова, в третий раз, — и отвернулась к автобусу. А там уже мои америкашечки, переругиваясь, грузились внутрь.
Автобус был из тех, что называют «интуристовскими»: чистый снаружи, с занавесочками на окнах. Репортёры уже освоились, а Мартин освоился быстрее всех — через десять минут он показывал долговязому парню из «Балтимор Сан», как держать камеру на длинной выдержке, и оба внимательно что-то рассматривали на объективе. Как оказалось, Манхофф со всеми быстро и даже мгновенно находил общий язык. Полезное качество для человека, чьё имя не значится ни в одном списке. Был ли он шпионом ЦРУ под прикрытием? Ведь это типично для всяких помощников военных атташе. Сомневаюсь. Уже больно живой характер. Ни разу не Джеймс Бонд, «взболтать, но не смешивать»….
